Чтение онлайн

— Не надо использовать против меня это еще раз, — сказал Сэмм. — В перчатку я больше дышать не буду.

— Я и не пытаюсь ничего использовать против тебя, я просто пытаюсь понять. Какие ощущения?

Сэмм повернулся и посмотрел на нее:

— А какие ощущения дает способность слышать?

— Хорошо, — кивая сказала Кира, — это был глупый вопрос, ты прав. Это никак не ощущается, это просто часть тебя самого.

— Я забыл, что люди этого не умеют. Всё это время я был сконфужен, пытаясь понять, почему вы ведёте себя так мелодраматично, театрально… Да потому, что вы не слышите эмоций друг друга и вам приходится «транслировать» их посредством интонации голоса, языком тела. Я допускаю, что это работает, но это как… в театре.

— В театре? — Переспросила Кира? Это была самая длинная речь, что она слышала от Сэмма. Говорил ли он в порыве души или это часть просчитанного им плана? Но в чём его выгода от раскрытия этой информации? Она решила попытаться развить беседу и посмотреть, продолжит ли партиал говорить. — Если ты используешь химические элементы, чтобы показывать другим свои чувства, — сказала она, — это многое объясняет. Ты не выражаешь эмоций, как делают люди в обществе, и если мы кажемся тебе напыщенными, ты производишь впечатление существа совершенно невозмутимого.

— Это не просто эмоции, — проговорил он. Кира подалась вперёд, боясь, что Сэмм может перестать говорить в любой момент, и его искренность лопнет мыльным пузырём. — Это позволяет нам знать, что кто-либо в беде, ранен или встревожен. Это позволяет нам функционировать как единому организму. Очевидно, «объединение» предназначалось для использования на поле боя: если кто-то один заметит угрозу, то ему потребовалось бы прокричать об опасности, а остальным сначала обработать эту информацию, потом сориентироваться, что именно вызвало тревогу, а уж после этого они изготовились бы к бою. Партиалы же мгновенно всё узнают посредством «объединения» — уровень адреналина в крови скачком возрастёт, ритм сердцебиения ускорится, сработают боевые рефлексы, и вот всё отделение готово к бою, подчас даже не произнеся ни слова.

— Данные, — сказала Кира. — «Объединение» и данные — очень высокотехнологичные термины [10] .

— Вчера ты назвала меня биороботом, — сказал Сэмм. — Это не так уж неверно. Он улыбнулся, первый раз за всё время, осознала Кира, и также улыбнулась в ответ. — Я не понимаю, как вы, люди, вообще функционируете и развиваетесь и не удивляюсь, что вы проиграли войну.

Эти слова зависли в возухе облаком яда, убивающего всякую надежду на продолжение разговора в дружеском ключе. Кипа отвернулась к экрану, пытаясь сдержаться, не начать кричать на Партиала. Настроение Сэмма также поменялось, он казался… задумчивым.

— Я работал на шахте, — сказал он мягким голосом. — Вы создали нас, чтобы выиграть Изоляционную войну — мы сделали это. Потом мы вернулись домой, в США. Правительство обеспечило нас работой, но шахта есть шахта. Я не был рабом, нет: всё было организовано надлежащим образом, гуманно и полностью законно, — продолжил Сэмм. — Но мне не нравилось. Я пытался найти другую работу, но никто не хотел нанимать партиала. Я пытался получить образование, повысить свою квалификацию, но ни одно учреждение образования не приняло меня. Мы не могли уйти из трущоб, в которые засунуло нас правительство, так как заработанных нами средств едва хватало, чтобы сводить концы с концами. А если бы и хватило, то никто бы нас не принял — кому хочется жить по соседству с искусственными людьми?

— Поэтому вы восстали.

— Мы ненавидели вас, — сказал он. — Я ненавидел вас, — он посмотрел ей в глаза. — Но я не хотел геноцида. Никто из нас не хотел.

— Но кто-то же захотел, — произнесла Кира. Ее голос был хриплым от сдерживаемых слез.

— И вы потеряли связь с прошлым, — сказал Сэмм. — Я совершенно точно знаю, каково это.

— Нет, не знаешь, — прошипела Кира. — Говори все, что угодно, но не смей произносить такого. Мы утратили наш мир, мы утратили наше будущее, мы потеряли наши семьи…

— У тебя забрали родителей, — просто сказал Сэмм. — Мы убивали наших, когда убивали вас. Насколько бы тебе ни было больно, тебе не приходится терпеть еще и чувство вины.

Кира прикусила губу, пытаясь разобраться в своих чувствах. Сэмм был врагом, и все же ей было жалко его. Его слова разозлили ее до безумия, но теперь она почти чувствовала себя виноватой из-за этого. Она сглотнула, и выдавила из себя ответ, который был частично обвинением, частично — отчаянной мольбой о понимании:

— Поэтому ты говоришь мне все это? Потому что ты испытываешь угрызения совести из-за того, что вы убивали нас?

— Я говорю тебе все это потому, что ты должна понять, что найти исцеление — недостаточно. Война была опустошающей, но проблемы начались задолго до нее.

Кира покачала головой, ее слова выходили даже жестче, чем она ожидала.

— Не говори мне того, что я и так знаю. — Она отстранилась от него и вернулась к работе.

— Это система связи, — сказала Кира. Был ранний вечер, и так как она уже пропустила обед она решила присоединиться к Маркусу на ранний ужин. Он принес суши, купленные у уличного торговца, и они ели вместе в пустой комнате на третьем этаже, далеко от всей суеты и шума. Она взяла немного суши, проглотила и продолжила говорить. Ее разговор с Сэммом так и не давал ей покоя, бередил задворки её сознания, выдавая новые идеи, мысли и аргументы, но она заставила себя игнорировать эти мысли: — Система химических коммуникаций, как и с муравьями, в миллион раз сложнее. Представить себе возможность говорить с людьми, просто выдыхая. Ты не сказал ни слова, а узнал абсолютно всё.

— Я не могу представить тебя немой, — сказал Маркус. — Я думаю, ты бы сошла с ума в первую очередь, не произнеся не единого слова.

— Ха-ха, — закатывая глаза, сказала Кира.

— Итак, ты хочешь сказать, что это работает?

— Ну, я не могу сказать, что именно они могут «говорить» посредством химических соединений, я распознала по крайней мере 20 различных феромонов. Но, будь их хоть в 10 раз больше — всё равно получился бы немыслимо маленький «запас слов». Если, допустим, один из них «прокричит», что он ранен — остальные немедленно узнают об этом, причём они также будут знать, где его найти. Мы не имеем подобного чувства, а для Партиалов оно является буквально второй натурой. Можешь ли ты себе вообразить, каково это — быть отрезанным от такого? Должно быть, Сэмм чувствует себя даже более одиноким, чем… — Кира снова задумалась о словах Партиала, о том, что он называл человечество своим родителем, каково ему было там, на огромном пространстве Америки, пустом и тихом? — Им одиноко, Маркус. Это трагично, не находишь?

— Тогда как хорошо, что есть ты, чтобы присматривать за ним, — сказал Маркус. — Я бы так не хотел, чтобы наш бедный Партиал чувствовал себя одиноко.

— Я не это имею в виду, — произнесла Кира. — Просто мне нравится этим заниматься, Маркус. Ты же тоже врач; я думала, ты поймешь, почему это так здорово. Дело не в Сэмме, дело в…

— О, значит, вы, ребята, теперь на ты? — он попытался преподнести это как шутку, но Кира знала, что он чувствовал на самом деле. Она знала Маркуса слишком хорошо. — Я шучу, Кира. Но если говорить серьезно, он — Партиал. Самый главный враг человечества, помнишь?

— Об этом я и пытаюсь тебе сказать. Я больше не уверена, что они все еще наши враги.

— Это он тебе сказал? — он посмотрел на Киру, совсем как Сенаторы, — как если бы она была слабоумной. — Он одинок, и он в плену, и поэтому тебе его жалко. Но он пытался убить тебя — не только во время Раскола, но даже на прошлой неделе, на Манхэттене — он пытался застрелить тебя. Он — солдат вражеской армии, военнопленный, и, если он освободится, кто знает, что он станет делать, что он совершит в отношении тебя и всего города.