Чтение онлайн

Если бы удалось осуществить хотя бы половину обещанных Зубатовым реформ, возможно, развитие России пошло бы иным путем, однако «зубатовское общество» было уязвимо своей связью с тайной полицией. Словом, идея хорошая, но… В 1902 г. переведенный с повышением в Петербург С. В. Зубатов при поддержке министра В. К. Плеве начинает реализацию еще одного плана спасения самодержавия – через рабочую организацию, вдохновляемую священником петербургской пересыльной тюрьмы Георгием Гапоном.

Главная идея Г. Гапона – «примирение» самодержавия с рабочим классом на основе создания фабрично-заводских организаций, «где бы Русью, настоящим русским духом пахло, оттуда бы вылетели здоровые и самоотверженные птенцы на разумную защиту своего царя, своей Родины и на действительную помощь своих братьев-рабочих». 25 февраля 1904 г. правительством был утвержден устав нового рабочего общества «Собрание (клуб) русских фабрично-заводских рабочих». К началу 1905 г. общество уже насчитывало свыше 10 тыс. человек.

Тем временем активизировались друзья царя и среди аристократов: заручившись поддержкой матери царя – Марии Федоровны, после убийства эсерами ненавистного всем Плеве, они убедили государя назначить на пост министра П. Д. Святополк-Мирского, который объявил себя «сторонником единства власти и общества».

В 1905 г. в Москве был выпущен прелюбопытнейший сборник с красноречивым названием: «Повеяло весной»: Речи г. министра внутренних дел князя П. Д. Святополк-Мирского и толки о них прессы». Можно себе представить, какой музыкой звучали для аристократов-фрондеров, интеллигентов-либералов и земцев слова из первой же опубликованной речи нового министра! «Административный опыт, – заявил он, – привел меня к глубокому убеждению, что плодотворность правительственного труда основана на искренне благожелательном и истинно доверчивом отношении к общественным и сословным учреждениям и к населению вообще».

Так в России началась очередная оттепель. «Повеяло весной»! Возвращались ссыльные, стала мягче цензура, перестали преследовать вольнодумцев-земцев.

Нет, впрочем, оснований думать, что инициатором «эры либерализации» был один государь. Весна началась, скорее, вопреки его желаниям. Действительно, человек он был добрый и безусловно желал Отечеству добра, но, как замечает в «Дневнике» жена нового министра Е. А, Святополк-Мирская, «хуже нет, когда слабый человек хочет быть твердым».

При этом царь был искренне убежден, что в России «перемен хотят только интеллигенты, а народ этого не хочет».

Это была полуправда. Хотел перемен и народ. Умеренные же и радикалы из «Союза освобождения» конституцию уже не просили, а требовали. Интересно, что программа Союза предполагала проведение ряда экономических реформ «в интересах трудящихся масс».

В России активизировалось конституционное движение. Участвовали в нем и друзья, и враги Николая П. Объединяла всех их вера в возможность эволюционного, реформистского движения. Такие настроения были характерны не только для либералов, но и для значительной массы пролетариата, пока что словно бы со стороны наблюдавшего за волнами конституционного движения.

В одном из своих публичных выступлений писатель-демократ В. Г. Короленко произнес пророческие слова: «Перед русской общественностью вырисовываются контуры будущего, а каково оно будет – это зависит от степени сознательности общества», Однако «степень сознательности» – и общества, и государственной власти – оказалась неадекватной эволюционному, реформистскому пути развития. На смену конституционному движению шла борьба с самодержавием в неконституционных формах.

Князь Святополк-Мирский уходит в отставку, предупредив царя, что Россия – накануне революции: «Если не сделать либеральные реформы и не удовлетворить вполне естественные желания всех, то перемены будут уже в виде революции».

Ему вторит С. Ю. Витте: «Я высказывал свое решительное мнение, – отмечал он позднее в «Воспоминаниях», – что вести прежнюю политику реакции совершенно невозможно, что это приведет нас к гибели».

Некоторым приближенным, вопреки влиянию не способного поступиться принципами самодержавия К. П. Победоносцева, удалось убедить государя в неизбежности реформ. «… Все… были взволнованы мыслью о новом направлении государственного строительства и государственной жизни», – записывает С. Ю. Витте.

Однако «слабый» император и тут проявил если не силу, то упрямство. Указ о политических реформах, представленный в итоге Сенату, был усечен им до полной потери смысла. Сохраняя самодержавие в чистом виде, он обещал «неустанно заботиться о потребностях страны».

«Но что же можно с таким человеком сделать? – воскликнем вместе с бывшей «госпожой министершей» Е. А. Святополк-Мирской. – Всех своих министров в дураках оставил, потихоньку от них меняет то, что сообща решили». Поистине, абсолютная власть в любой ее форме России противопоказана. Абсолютизм, самодержавие как форма власти был обречен. Монархию могли бы спасти конституция, реформы. Без них для революции было достаточно искры…

Самоуверенность не покидала Николая II вплоть до января 1905 г. За пять дней до начала революции он продолжал считать: не все реформы России нужны!

Не по своей воле, а под давлением революции он был вынужден подписать манифест от 17 октября 1905 г., что означало, как писал меньшевик А. Пармус в 1906 г. в книге «Россия и революция», «капитуляцию старого образа правления. С тех пор его нет. Он не существует как государственный порядок».

Враги царя торжествовали. Друзья царя (за редким исключением) ликовали. Ибо те и другие были убеждены, что реформы спасут и Россию, и монархию.

Опечален лишь сам государь. Преданнейшему из друзей Д. Ф. Треневу он писал с сожалением: «Да, России даруется конституция. Не много нас было, которые боролись против нее. Однако поддержки в этой борьбе ниоткуда не пришло, всякий день от нас отворачивалось все большее количество людей, и в конце концов случилось неизбежное». Царь был убежден в том, что радикальные реформы могут привести к революции.

Любая историческая аналогия условна, тем более, если речь идет о событиях и людях разных стран и эпох. Тем не менее, читая сочинение Стефана Цвейга «Мария Антуанетта», нельзя не удивиться сходству не только в судьбах, но и в характерах французской королевской четы Людовика XVI и Марии Антуанетты и четы российской императорской – Николая II и Александры Федоровны. И не только (и не столько) поражают общие детали их биографий, факты, свидетельствующие о странном влиянии царственных жен на правивших великими державами мужей; причины появления всевластных фаворитов, не обладавших в глазах народа и малыми достоинствами, вызывавших ненависть, провоцирующую бунты и революции…

Куда интереснее и полезнее попытаться вместе с талантливым писателем-психологом разобраться в причинах взлета и падения людей «ординарного характера»(а именно так определил Цвейг жанр своего произведения), какими, безусловно, были обе правившие своими странами в предреволюционные эпохи супружеские пары.

После страшной гибели обеих супружеских пар в мировой историографии не было недостатка ни в огульном их охаивании, ни в безоговорочном и истеричном прославлении. Обе четы незаслуженно объявляли злодеями, чудовищами, палачами своего народа, предателями интересов своих стран. И так же чрезмерно возвеличивали.

«Психологическая правда как всегда находится где-то посередине», – пишет С. Цвейг. Ни императорская семья Романовых, ни королевская – Бурбонов не представляла собой ни союза двух святых, ни «союза жестокой бездарности с распутной девкой». «Эти образы выдуманы реализмом и революцией», – замечает мудрый Цвейг. Это были ординарные характеры, а вовсе не герои своего времени.

Однако История, – пишет С. Цвейг, – это великий демиург, вовсе не нуждается в героическом характере главного действующего лица разворачиваемой ею потрясающей драмы. Чтобы возникла трагическая напряженность, недостаточно только одной исключительной личности, должно быть еще несоответствие человека своей судьбе. Ситуация может стать драматической, когда выдающийся человек, герой, гений вступает в конфликт с окружающим миром, оказавшимся слишком узким, слишком враждебным тем задачам, которые этот человек в состоянии рушить.