Чтение онлайн

Однако трагическая ситуация возникает и в тех случаях, когда ничем не примечательный или даже слабый характер оказывается в чрезвычайных условиях, когда личная ответственность подавляет, уничтожает его, и, пожалуй, по-человечески, эта форма трагического представляется наиболее волнующей. Средний характер по природе своей предназначен к мирному укладу жизни, он не хочет, он совсем не нуждается в большой напряженности, он предпочел бы жить спокойно в тени, в безветрии, при самом умеренном накале судьбы. Он не стремится к исторической ответственности, напротив, бежит ее, он не ищет страданий, они сами находят его, не внутренние, внешние силы побуждают его быть более значимым, чем это присуще ему.

Говоря словами Цвейга, жизнь не только Людовика XVI и «королевы рококо» Марии Антуанетты, но и «последних Романовых» является «убедительным примером того, как часто может судьба взять в оборот такого среднего человека, как может она грубой силой заставить его оказаться выше своей посредственности».

Это уже речь не о жизни наших героев, а о их смерти. Цвейг показывает, пишет известный литературовед В. Адмони в эссе «Необыкновенная обыкновенность», предваряющем публикацию журнального варианта книги С. Цвейга, что Мария Антуанетта, лишившись короны и приближающаяся к гибели, «становится подлинной королевой». При этом писатель опирается на свидетельства очевидцев, на судебные протоколы и особенно… на рисунок Давида, запечатлевший Марию Антуанетту в тот момент, когда ее вели на казнь. Однако не меньше свидетельств того, сколь мужественно, достойно, «царственно» вел себя другой человек «ординарного характера» в аналогичной ситуации, – Николай Александрович Романов – после отречения, в ссылке, в момент убийства…

Драма невыдающейся личности (при этом прекрасного, чистого человека), возведенной на вершину, трагедия ординарного характера в неординарной ситуации…

Ни Бурбоны, ни Романовы не были палачами, не были и бездарностями. «Даже Конвенту, их обвинителю, очень трудно было объявить этого «беднягу» (Людовика XVI) тираном и злодеем; ни грамма коварства нет ни в одном из них и, что обычно для большинства заурядных характеров, нет никакой черствости, никакой жестокости, нет ни честолюбия, ни грубого тщеславия». Вспомним эмоции Николая II в момент отречения: не равнодушие к судьбе России видится в них, а лишь печальное и отстраненное равнодушие к своей судьбе венценосца.

Ординарные личности и не могли внутренне измениться, не смогли трагически возвышенной эпохе противопоставить такую же возвышенность сердца: пожалуй, знали, как следует умереть достойно, но ярко, героически жить – они не смогли. Каждого, в конце концов, настигает его судьба, хозяином которой ему не дано быть.

В любом поражении есть смысл и вина. Гете мудро определил их в отношении Марии Антуанетты и Людовика XVI:

В полном смысле слова относится «формула Гете» и к последним Романовым…

Более ста лет не стихают споры о Николае П. Сложилась огромная историография. Написаны десятки романов, сняты фильмы. Личность последнего российского императора по-прежнему привлекает внимание. Как человек он имел немало достоинств. Император обладал незаурядной памятью: обходясь даже без секретаря, помнил «движение документов» по департаментам, внимательно изучал все документы, необходимые для принятия государственного управляющего решения; свободно владел французским, английским и немецким, причем английским так хорошо, что разыграл однажды профессора Оксфордского университета, выдав себя за англичанина; прекрасно ездил верхом, грациозно танцевал, был отличным стрелком.

По примеру многих образованных людей своего времени, он вел дневник, куда скупо и объективно заносил краткие сведения о прожитом дне, об официальных встречах, как бы для истории, для архива. Дневнику Николая Романова недоставало живости языка его писем (сохранилось их немало и они дают представление не только о скрытой в дневниках от постороннего взгляда эмоциональности монарха, но и о хорошем владении им русским литературным языком, определенных литературных способностях), и он стал подлинной золотой жилой для его недоброжелателей. В молодости будущий император еще и на коньках катался, играл в мяч, мог провести время за живой беседой в ресторане, в гостях, слушал оркестр народных инструментов с балалайками. Очень любил театр – особенно оперу, балет. Бывал не только на спектаклях, но и на генеральных репетициях. Причем ему, естественно, и в голову не приходило как-то вмешиваться в художественный процесс, ибо бывал он там исключительно как благодарный зритель.

Вслед за отцом, Александром III, Николай II особенно любил музыку П. И. Чайковского. Сам участвовал в спектаклях на английском, немецком, французском языках (современникам запомнилось его участие в «Венецианском купце»). Из опер более всего любил оперы «Евгений Онегин» и «Борис Годунов». Рассматривался даже вопрос о его участии в небольшой роли в спектакле «Евгений Онегин».

Разумеется, все это было во времена юности, когда Николай Александрович был лишь цесаревичем. Но любовь к музыке, театру осталась на всю жизнь. Так, иногда он слушал свою любимую оперу «Пиковая дама» даже… по телефону, не выходя из дворца, просто позвонив в театр, на сцену. Он любил и чисто мужские дела – охоту, спорт. Любил армию и гордился званием полковника русской армии, пожалованным ему еще отцом. Сам себе «следующего звания» не присвоил. Непритязательность в быту, умение переносить физические трудности снискали ему любовь и уважение товарищей по Лейб-гвардии Конному полку, в котором он 19-летним юношей командовал эскадроном на летних маневрах. Он полностью разделял трудную походную жизнь и досуг офицеров полка. Не был сухарем, увлекался женщинами, был искренним и нежным поклонником (роман с Матильдой Кшесинской – это не история развратных похождений цесаревича, а роман о любви), после женитьбы на Алисе Гессенской стал нежным, заботливым и верным мужем, необычайно заботливым и внимательным отцом (и тут перед ним был отличный пример – его отец Александр III). Словом, обычные человеческие черты. Личность скорее привлекательная, вызывающая симпатию.

Сегодня объективные историки, как у нас в стране, так и за рубежом, вне зависимости от своих политических взглядов и симпатий, признают, что в личной жизни Николая вполне можно было бы назвать «глубоко порядочным человеком». Исторических доказательств его личного обаяния, образованности, любви к семье, глубокой христианской веры и гордости за Отечество, русского патриотизма хватает с избытком. Впрочем, соглашаясь с высокими нравственными характеристиками Николая II, ряд историков утверждают, что личные качества второстепенны, когда речь идет о людях, управляющих государством, ибо их «проверка на величие» заключена не в сфере их частной жизни и не в добрых намерениях, а в их делах. Если говорить о делах, то Николая II действительно нельзя признать великим, как Петра I, или Грозным, как Ивана IV.

И вот еще один исторический парадокс: не Петра или Ивана, проводивших свои реформы кнутом и мечом, с морем крови, назвал народ «кровавым», а мягкого и доброго Николая II, постоянно противившегося жестокости. При этом существует достаточно фактов, свидетельствующих, что ни в Ходынке, ни в «кровавом воскресеньи», ни в ленском расстреле он лично виновен не был. Такие эксцессы неизбежны в любом государстве и далеко не всегда виновен в них правитель. Сам Николай Александрович как-то признался в беседе: он действительно самодержец, решения волен принимать самостоятельно, но он совершенно не в силах проследить за реализацией этих решений на просторах гигантской России…

Есть и еще один аргумент в пользу «смягчения» приговора Николаю Романову: никто не сможет сказать сегодня, насколько хорошо удалось бы править тем же Ивану Грозному и Петру I, если бы они попали в лавину бедствий, обрушившихся на Россию после 1914 г. Удалось бы остановить их кровью, жестокостью, присущей этим российским государям? Так же условно сравнение Николая с другими европейскими властителями. Был ли он менее способен управлять государством, чем, скажем, Эдуард VII, Георг V, Вильгельм или император Франц-Иосиф? Смогли бы они справиться с тем штормом, который Николай Романов встретил с открытым забралом?

«Сравнение с двумя английскими королями, Эдуардом VII и Георгом V, дядей и кузеном Николая, только усиливает несправедливость дикого прозвища царя, – пишет в своей книге «Николай и Александра» историк Роберт Мэсси. – Если бы Николая не приучали с детства к неприятию конституции, он смог бы стать прекрасным конституционным монархом. Он был по меньшей мере столь же образован, сколь и любой из современных ему или нам монархов Европы; своим характером и вкусами он был удивительно схож с королем Георгом V, на которого он был весьма похож даже внешне. В Англии, где самодержцу нужно только быть хорошим человеком, чтобы сразу же стать и хорошим королем, Николай II был бы обожаемым монархом».