Чтение онлайн

Правда, перестройка в его понимании сводилась к экономическим реформам. И в частности – к развитию третьего сословия. При императоре Павле I, да и после его смерти, при Александре I, была мода на уничтожение «духа екатерининской эпохи», возрождение петровских принципов ограничения деятельности русской буржуазии лишь функциями придворных поставщиков и интендантов. Искоренение духа предпринимательства тем временем богатства стране не приносило. Как писал Н. С. Мордвинов, «обманы, притеснения, присвоения казной частной собственности не обогатили казначейства. Прежний министр финансов не знал иных правил, иного способа, как повсюду ослаблять, истреблять капиталы, почему и оставил по себе нищету в государственном казначействе, истощение в частных имуществах и всеобщее уныние и негодование подданных к правительству». Лучше всеобщая нищета народная, считали финансовые вельможи начала XIX в., чем поступаться принципами. Вот в те годы, еще до восстания декабристов, и выступил Николай Семенович Мордвинов с непривычной для тех лет идеей: а почему бы, предложил он вельможам, не предоставить крестьянам право выкупаться на волю? И крестьянам хорошо, и для Отечества польза. Ибо выкупятся самые предприимчивые. А на них-то в экономике и надежда. Именно во многом благодаря забытому ныне Мордвинову и его усилиям стало возможным рождение в России знаменитых торгово-промышленных династий Морозовых, Коноваловых, Гучковых, Завьяловых. В то время уже наметился закат многих купеческих и промышленных семей, основатели которых выдвинулись не благодаря своим деловым качествам, а в результате лояльности, интриг, протекции… Те же династии, что происходили из крепостных, отличались куда большей живучестью и жизнеспособностью, основанной на личной предприимчивости, трезвом хозяйственном расчете. Именно в начале XIX в. у русской буржуазии начинают появляться зачатки политического сознания. Замечательный факт приводит Рэм Петров в статье «Третье сословие, или Уничтоженный капитал»: императору Александру I был послан донос о том, что «купцы Гостиного двора собираются группами по восемь человек с газетами в руках и рассуждают о необходимости конституции». Как видим, не только дворяне, будущие декабристы, думали о поиске выхода из политического и экономического кризиса путем реформ… Задумывается и третье сословие… Однако не встретились два сословия, не объединились. Более того, в середине века русская народническая интеллигенция (которая, как мы уже показывали в другом нашем очерке, при всем своем разночинном происхождении, была в сословном отношении дворянской) яростно выступала против третьего сословия как опоры капиталистического строя. Сколько разоблачительных филиппик появилось в адрес эксплуататоров! Однако нет-нет, да и проскользнет объективная нотка, даже в статье неистового Виссариона Белинского: «Я не принадлежу к числу тех людей, которые утверждают за аксиому, что буржуазия – зло, что ее надо уничтожить, что только без нее все пойдет хорошо… Я с этим соглашусь только тогда, когда на опыте увижу государство, благоденствующее без среднего класса, а как пока я видел только, что государства без среднего класса осуждены на вечное ничтожество, то я не хочу заниматься решением «априори» такого вопроса, который может быть решен только опытом». Опыт – свой, российский – не заставил ждать. И как только крепостное право было отменено и «на свободу» вышли те крестьяне, которые по разным причинам ранее освободиться не смогли, они и составили «питательный бульон» для российского третьего сословия, выделяя из своей среды талантливых предпринимателей, умеющих рисковать, держать данное слово, обладающих своеобразной этикой, кодексом чести и всеми другими качествами, которые в совокупности сделали третье сословие в России локомотивом экономического развития страны во второй половине XIX – начале XX в. Причем, став представителями другого сословия, нужды, проблемы крестьянства – основного класса России – они не забывали… Любопытно признание идеолога старопоместного дворянства Сергея Терпигорева: «Мы с удивлением и даже с каким-то больным чувством в сердце стали явственно замечать, что все их, купцов, симпатии не на нашей стороне, а на мужицкой. Начнем, бывало, жаловаться какому-нибудь Ермиле Антонову на свое положение, начнем рассказывать, как распустили народ, а он слушает, слушает, икнет да и скажет: «великую милость даровали народу…»

Дворяне-гуманитарии усматривали в этой проблеме скорее эмоциональный аспект. Ученые-технократы рассуждали по-государственному. Тогда Д. И. Менделеев писал о том, что только с развитием производств фабричных и заводских создается тот прочный средний производительный класс, без которого невозможно сильное образованное государство. Как у каждого элемента в его знаменитой «Таблице» была своя «ниша», так и у каждого сословия на Руси – своя.

Та, которую занимало третье сословие, становилась с годами все заметнее. Кто только не ругал, не высмеивал российских предпринимателей, вчерашних крепостных, – и писатели, и публицисты, и дворяне, и вельможи, и революционеры-марксисты, и революционеры-бланкисты, и народники… И ультралевые, и ультраправые объединялись в «святом деле» критики «мироедов» и «индивидуалистов», развивающих «экономическую анархию» и уводящих народ от «старых форм нашей общинной жизни»… Народники как «красной», так и «черной» ориентации ругали купцов да промышленников, а те работали… Заработанные капиталы вкладывали в расширение производства, в развитие культурного земледелия, в развитие культуры (как тут не вспомнить, что культура российская благодаря их меценатству переживала во второй половине XIX – начале XX в. свой очередной «золотой век»).

Брань на вороте не висла. А русская промышленность тем временем все крепла. За 16 лет, прошедших после отмены крепостного права, протяженность железных дорог в России увеличилась более чем в десять раз! В 1864 г. учреждается первый частный банк, стремительно растет число заводов и фабрик.

«В тихом противоборстве, с одной стороны, с казеннокоштным своим положением (при крайней слабости народного рынка промышленность целиком зависела от госзаказов), а с другой – искренне благословляя дающую государственную руку, буржуазия вступила в начало XX века», – печально-элегически констатирует Рэм Петров в названной выше статье. Действительно, третье сословие питало определенные надежды на укрепление своего социального и экономического статуса. Вполне реальными были мечты наиболее предприимчивых и талантливых его представителей о солидном выходе на мировую арену, о лидерстве России в мировом экономическом состязании.

Однако столь стремительно развивающийся процесс был в начале XX в. приостановлен стачечным движением. Уже в первые годы XX в. третьему сословию стало ясно, что настало время, когда нельзя ограничиться сентиментальным сочувствием рабочим и крестьянам. Нужно менять систему взаимоотношений. При возросшем (в том числе и благодаря революционной пропаганде) уровне политического сознания основных масс трудящихся твердо стоять на принципах было бессмысленно. Российский предприниматель понимал: проще и перспективнее договориться с рабочими, пойти навстречу их требованиям (в разумных пределах). При общем экономическом подъеме и благоприятной конъюнктуре было просто выгоднее уступить требованиям забастовщиков, нежели терпеть убытки от стачек. Экономическая разумность, рациональность в конечном итоге оказались и гуманистичными. Здесь перед третьим сословием России встали две почти неразрешимые проблемы (если бы не это, возможно, Россия пошла бы по иному – эволюционному, а не революционному пути).

Первая проблема состояла в том, что на ряде шахт, предприятий рабочие, под влиянием революционеров-максималистов, предъявляли невыполнимые требования: при каждой уступке предпринимателей забастовщики увеличивали требования (повышение зарплаты, уменьшение рабочего дня и т. д.). Борьба эта, совершенно бесперспективная и бессмысленная, продолжалась вплоть до 1917 г., когда требовать стало не у кого. И нередки были случаи, когда при выполнении всех требований предприниматель терпел полный крах, в результате которого не только он разорялся, но и бескомпромиссные забастовщики лишались и работы, и жалованья. Вторая проблема, а скорее – опасность для русского предпринимателя, возникала со стороны также не желавшего поступаться своими принципами царского самодержавия. Впрочем, резон в рассуждениях правительства был: оно опасалось, что попустительство стачечному движению подорвет основы самодержавия. 26 марта 1902 г. секретный циркуляр Министерства внутренних дел запретил фабрикантам делать уступки требованиям рабочих, а в 1903 г. петербургский градоначальник пригрозил непослушным промышленникам ссылкой. На фабриках и заводах появляется специальная фабрично-заводская полиция. Согласно литературным и киноверсиям, она создавалась чуть ли не по просьбе предпринимателей, боявшихся своих рабочих. По мнению историков, изучавших этот вопрос, появление полицейских и запрет рабочих профсоюзов возмущал фабрикантов не меньше, чем рабочих. Они могли бы договориться. Мешали и слева, и справа… «Давно минуло то время, – писали уральские железозаводчики, – когда интересы предпринимателя и рабочего считались неизбежно непримиримыми. Опыт всех промышленных стран доказал совершенно противоположное… Величайшим тормозом развития русской промышленности является крайняя бедность нашего населения…» И это в 1905 г. Да, все могло быть иначе, прислушайся правые и левые к мудрости русского предпринимателя.

Революция 1905 г. встряхнула Россию. Русская буржуазия начинает связывать свои надежды с реформаторской деятельностью П. А. Столыпина, который, в свою очередь, заручается парламентской поддержкой партии третьего сословия – октябристов и ее лидера А. И. Гучкова, миллионера из крепостных… Столыпина критиковали и слева, и справа, и самодержавие, и народническая социал-демократия. А он хотел, по его же словам, сделать ставку «не на убогих и пьяных, а на крепких и сильных». После политической, а затем и физической смерти Столыпина П. П. Рябушинский писал: «В той схватке купца Калашникова и опричника Кирибеевича, которая начинается, конечно, опять одолеет Калашников. Может быть, и на этот раз его потом пошлют на плаху. Однако идеи буржуазии, идеи культурной свободы – эти идеи не погибнут». В конце 1900– начале 1910-х гг. намечается сближение русских предпринимателей и русских интеллектуалов, третьего сословия и интеллигенции, разумеется, демократически ориентированной буржуазии и трезвомыслящей интеллигенции. Так, начинает пропаганду новых взглядов на третье сословие, лишь одно способное обеспечить ненасильственное движение России по пути прогресса, журнал «Русская мысль». Авторитет издания определял блестящий состав авторов – Бердяев, Трубецкой, Изгоев, Струве. Имена, ставшие известными большинству читателей лишь в последние годы!

На доброе слово третье сословие ответило благородным жестом: в 1911 г. Московское общество торговли и промышленности направило министру просвещения России протест в связи с увольнением из Московского университета профессоров либерально-демократического направления. Такое заступничество вызвало крайнее раздражение правых. Идеолог черносотенцев Меньшиков в газете «Русское знамя» писал: «Да, гг. Рябушинские и Морозовы и прочие им подобные! Несмотря на ваш флирт с революцией и все аттестаты либерализма, которые вы спешите выслужить, именно вам первым придется пасть жертвой готовящегося переворота». Так и вышло. Революция октября 1917 г. расправлялась с третьим сословием с какой-то особой жестокостью и беспощадностью. Русская буржуазия была уничтожена как класс. Потребовалось семьдесят лет, чтобы понять весь драматизм этого факта…

Неудивительно, что так печальны по интонации книги и статьи о развитии третьего сословия в России.

Печальна и статья Леонида Лиходеева «Наш паровоз, вперед лети… или Постой, паровоз, не стучите колеса». Вся она пронизана болью за нравственные и экономические потери, которыми сопровождалась утрата страной класса предприимчивых людей после октября 1917 г. Все знают, пишет Л. Лиходеев, что капитализм в России стал складываться на остатках крепостного права. Складывался он бурно. Русский купец, продававший и покупавший, бивший зеркала, занял серьезное место в литературе. Даже Чехов хотел сделать своего Лопахина диким купцом. Просто талант ему помешал. Лев Николаевич Толстой видел купца в помещике – в своем Левине. Гончаров – писатель первой величины – из-за созданного им образа купца оказался запрятанным во второй эшелон. Все это объяснялось, по мнению Л. Лиходеева, «неприятием купца в период неравного накопления» и было показательным для России. Интересно, что гипертрофированно развитое из снобистского пренебрежения купцом в XIX – начале XX в. в неприятие купца как обязательного «мироеда» поверхностное суждение о третьем сословии в советское время переродилось в известный тезис: «Все современные состояния нажиты нечестным путем» («Золотой теленок» И. Ильфа и Е. Петрова), сохранившийся со времен нэпа до эпохи перестройки.

И тут писатель Л. Лиходеев остроумно отметил весьма любопытный исторический парадокс. «Самым большим врагом самодержавия был капитализм, – пишет он, – потому что никому так не мешало самодержавие, как предпринимательству. Ему нужны были парламентарные условия существования. Поначалу он жульничал, но потом ему понадобилась открытая конкуренция. Капитализм – самый естественный противник самодержавия. И именно капитализм принудил отречься царя, а не железные революционеры, твердокаменные искровцы». Уже затем молодой, неоперившийся российский капитализм был свергнут большевиками. Но он успел дать России Юдиных, Третьяковых, Губониных, Морозовых, Прохоровых, Второвых, которые создали детские сады, галереи, библиотеки, занимались социальным обеспечением, подумывали о «правильном» налоге для привлечения средств в культуру. К 1917 г. Россия подошла с начинавшим свою отдачу народу почти сложившимся третьим сословием, наполовину грамотным населением, перспективными, капиталистически развивающимися промышленностью и сельским хозяйством.

В свое время К. Маркс заметил, что один общественный строй отличается от другого не тем, что он производит, а тем, как он производит. Да, были гнилые подметки сапог в русско-японскую и русско-германскую войны, было, возможно, гнилое мясо на «Потемкине». Мздоимство бюрократов и воровство нарядчиков на Руси не было связано с каким-то одним общественным строем. В массе же третье сословие XIX – начала XX в. дорожило своим словом и именем. И товары производило отличного качества в соответствии с объективными экономическими законами.

Мы со школьных лет привыкли на слово верить русской литературе, доверяя ее политическим оценкам и «сословным характеристикам». В результате у нескольких поколений россиян, получивших представление о третьем сословии на основе литературных произведений XIX – начала XX в., составилось впечатление о России купцов и предпринимателей как о России «темного царства».

Темные стороны были у каждого российского сословия. Попытаемся сегодня восстановить светлые стороны нашей дореволюционной жизни. Нужно признать, что легенда о бесчестности российских купцов родилась давно. В наших очерках мы упоминали воспоминания о России времен Московского царства путешественников и дипломатов С. Герберштейна и А. Олеария. Преимущественно на основе анализа их записок как исторических источников строили свои концепции и такие известные дореволюционные историки, как Ключевский и Костомаров, отмечавшие и то, что сами иностранцы были небезгрешны, и что торговые нравы XVII в. в Европе допускали плутовство в торговле, и что в деятельности русских купцов всегда присутствовал элемент игры. Здесь важно обратить внимание на факт: в контексте истории российские купцы действовали в общих традициях. Так что с определенным допуском следует, вероятно, читать обвинения российских торговцев в плутовстве в книгах иностранных «гостей» – Барберино, побывавшего в России в 1565 г.; Нецгебауэра, бывшего здесь в годы Смуты; Петрея, оставившего описание Московии времен Самозванца; Рейтенфельса и Кильбургера; посла Священной Римской империи Майерберга в период царствования Алексея Михайловича; Фонтена де Пиля, посетившего Россию при Екатерине II. Полезно вспомнить в этой связи заметку о купечестве Посошкова (эпоха Петра I): «Купечество в ничтожность повергать не надобно, понеже без купечества ни каковое, не токмо великое, но ни малое царство стояти не может. Купечество и воинству товарищ, воинство воюет, а купечество помогает и всякие потребности им уготовляет». Впрочем, необходимость существования российского купечества признавали ведь и иностранцы-путешественники, однако ж оставались долгие столетия неизменно недовольными российскими торговцами и предпринимателями, может быть, потому, что те, несмотря на свою малую грамотность, не поддавались на уловки образованных иноземных купцов? Особенно досталось русскому купечеству в книге Мэкензи Уоллеса «Россия», появившейся в 70-х гг. XIX века. Этот английский журналист долго пробыл в России и нарисовал достаточно непривлекательный ее портрет. «Двумя большими недостатками в характере русских купцов, – писал он, – согласно общему мнению, являются их невежество и бесчестность». Книга вызвала множество протестов в России. Однако показательно, что в ежегоднике газеты «Тайме», посвященном России и вышедшем в конце первой мировой войны, статья того же Уоллеса была написана совсем в других тонах. Так что же, изменилась ориентация, информированность автора или ситуация в России в сфере нравственности третьего сословия? Вероятно, и то и другое.