Чтение онлайн

– Где ж-ж-же ш-ш-шатаются эт-ти тв-ворюги? – возмущённо прошипел Марат. – Пр-росил же с утрева никуда с гостиницы не исчез-зать.

Дозвонился по другому номеру, что близоруко вычитал в драной записной книжке, конспиративным, сдержанным голосом доложил в трубку:

– Трупы сдал, – кивнул хриплому голосу в трубке. – Аванс получил, Да. Уже потратил. На долги. Нет, все долги! Вчера уволился. Невмоготу. Тр-рупы твои снимать – невмоготу. Нет, москали не отвечают. Будут. Уверен, буду вовремя. Не подведут. Как только, так сразу… Когда я подводил тебя, Марягин? Всегда? Не ври!.. Бум! Бум на месте втроём точь-в-точь. Обещаю! – для безропотного друга за спиной пояснил, когда положил телефонную трубку на тумбочку:

– Р-работы всё-равно зав-вались! Б-будем при капусте, Халтурыч. Тока б-боюсь всё напутать – перепутать. Тогда кранты! Не те, так другие порешат и бросят труп в Обводной канал! Так. Не забыть. Тр-рупы и компромат – Маряге. Порнуху – Бебе. Развалюхи – Фикусу. Остальное – себе. Архив творчества.

О Ж И В Л Я Ж

В полуподвале кафешки – сумрачно и неуютно. Пахло сигаретным дымом и винным перегаром. Валялись под столами комки салфеток, окурки, чей-то грязный туфель сорок пятого размера.

Головной болью занудно трещала люминесцентная лампа под потолком, тускло освещала стойку с хромированным ящиком кофеварки и, для особого шика, с антикварным кассовым аппаратом «National. Kronor», производства 1910 года.

Под навесом ступенек, у входной двери за столиком сидели мрачные Кирпичиков с Маратом. С мокрым платком на голове, с тоской на мятом лице, Марат уныло и тупо разглядывал болезненного товарища, его тонкие дрожащие пальцы. Кирпичиков зябко кутался в допотопное, потрёпанное пальто с ниточками на рукавах, с блаженной улыбочкой юродивого пил кислятину горячего чая. Долго примеривался, неровно раздавил чёрствую булочку пополам. Рассыпал крошки по пластиковой столешнице. Предложил половинку хлебца другу. Марат кисло поморщился, помотал головой, отказываясь. Кирпичиков пожал плечами, с удовольствием съел обе половинки.

К выходу потянуло приторным одурманивающим ароматом молотого кофе. За стойкой, словно на сцене мини-театра, возник бармен, гладко выбритый налысо, в ослепительной рубашке и жилетке. Он расправил оплывшие жирком плечи, покрасовался. Его предовольное лицо во всю голову лоснилось здоровьем и достатком.

– Закусываем?! – басом пошутил он.

– М-мы? – возмутились хором Марат с Кирпичиковым.

– Ладно. Принимаю во внимание ваше трагическое СОСт! Подходи, брат, прими во благо организма, – бармен склонился под стойку.

Марат вздёрнулся, выпрямил спину и застыл, как легавая 11 на дичь, вытянул тощую шею из куртки.

Бармен с артистизмом, присущим влюблённым в свою профессию людям, ловко выставил на стойку блюдце, чайную чашечку, звякнул о фарфор ложечкой. Нацепил на край чашечки надрезанный кружок лимона. Замер, ожидая реакции публики. Аплодисментов не последовало. Взмахнув белой салфеткой, бармен исчез за стойкой.

Будто змея под гипнозом тягучей мелодии дудочки факира, Марат выполз из-за стола. Приблизился к барной стойке. В чашечке бликовала коричневая жидкость. Марата раздуло от возмущения.

– Ча-а-ай?!

– Эх, друг ты мой запойный, – прозвучал из кухни голос бармена. – Оба вы няние потеряли.

– Соглашусь. В отсутствии Инев оба Яния затерялись, – самобытно и сложно выразил Марат свое понимание японской философии об Инь-Ян, шумно втянул ноздрями воздух. И расплылся по стойке в улыбке умиротворения. Балансируя, будто канатоходец, он пронёс между столиков чайную ложечку точно к носу Кирпичикова. Глоток коньяка мог достаться товарищу за сочувствие, но всё остальное, простите, болезным, на поправку здоровья. Кирпичиков сморщился осуждающе, отвернулся. Марат, как ребёнок, причмокивая губами, посмаковал из ложечки алкоголь, потом вернулся к стойке, залпом выпил содержимое чашки. Проводил проникающую внутрь живительную влагу ладонью по груди до самого желудка. Бармен с предельным пониманием сопереживал из-за барной стойки.

Марат замер в блаженстве. Дошло по назначению. И согрело. Принюхал выпитое лимоном.

Незначительная, казалось бы, сцена была с блеском отыграна двумя актёрами. Лишь Кирпичиков не включился в игру, остался безучастным зрителем. А зря, ведь это принесло действующим лицам крохотную радость, с которой можно было начинать трудное утро хмурого дня. Марат ожил и порозовел.

Весь смысл в игре и даже не в финале. Финал всегда – конец, хоть радостен, хоть грустен.

– А?! Ну? Как?! – c восторгом воскликнул Марат, подёргал бровями. – Укропыч?! Живём… коль не закопают живьём! – и великодушно поделился добычей, положил лимон на блюдечко Кирпичикову, снова вернулся к стойке в знак благодарности за спасение. Кирпичиков в одиночестве зажевал отрез цитруса, сморщился, покривился, не побрезговал витаминами.

Великодушный бармен тоже остался приятно доволен. А уж как остался Марат! Маленькое милосердие вовремя – лучше большой подачки с опозданием.

– А-а-а! – затянули на два голоса бармен и Марат, мягко вкручивая указательные пальцы в грудь друг друга.

– Вод как! Жизнь! Она и в жилах тепла!– выдал Марат.

Кирпичиков уныло смаковал лимон. Безрадостно было человеку. Похоже, его сегодня съедали свои, нелёгкие мысли, и никак они не вписывались в утреннюю разминку знакомых.

К О М И Т Е Т

(постоянной и временной занятости)

Фасад мрачного массивного здания фатальной неизбежностью надвигался, наваливался сверху, заслонял серое огромное небо. С робостью безответственного человека Марат осторожно и нерешительно подступал к постаменту ступеней входа, сгорбленный, беззащитный, с виду невинный. Но вдруг выпрямился, гордо запрокинул голову, показал фасаду казённого здания белый язык. Поборолся, кривляясь, с тяжёлой створкой двери, боком протиснулся внутрь. Здание зажевало его целиком, проглотило. Стеклянная чёрная вывеска сбликовала отражением проскользнувшего трамвая и застыла, холодная, бездушная, будто памятная табличка надгробия.

Марат потащил тяжёлый кофр с фотоаппаратурой наверх. Переступал по ступеням широкой мраморной лестнице тяжко, будто всходил на эшафот. Вгляделся в туман старинной амальгамы зеркала, пригладил жёсткие, растрёпанные вихры, оскалил неровные зубы. Состроил наивную, безвинную рожицу. Нате, мол, кушайте меня всего, виноватого, но покорного.

Унылые коричневые стены казенного здания и непрозрачные, пыльные стёкла огромных окон угнетали. Люди отрабатывали в подобных заведениях всю свою жалкую жизнь и почитали это весьма достойным занятием. Марат, как человек, мнящий себя творческим, презирал пустых чаёвников, но вынужден был таскаться к подобным конторским сидельцам на поклон за мизерной, но постоянной зарплатой. Это мнимое зарплатное постоянство, вероятно, завораживало, усыпляло людей, способных на большее, но не рискующих потерять ту малость, что обеспечивала им надёжное положение нижней прослойки общества.

Раскручивание неудержимой бандитской экономики в стране только начиналось. Подобные, тихие постсоветские заведения судорожно приватизировались директорами, их замами и родственниками, доживали в тишине и малом достатке последние свои годы. Вскоре они сдадутся в аренду на милость победителя, уступят кабинеты молодым, нахрапистым, с евроремонтами и кулерами, с единственными принципами кошелька и воронёного ствола. Получив в рот палец, молодые волки – рейдеры откусят руку дающего по локоть. В лучшем случае, по инвалидности отправят акционеров на покой.