Чтение онлайн

Гамов, только что вернувшийся из заграничной командировки сотрудник теоротдела, оставил насмешливый тон и задал несколько вопросов.

— А теперь смотрите…

За каких-нибудь полчаса Гамов с карандашом и бумагой в руках объяснил, что произошло на самом деле. Как все просто, почему он сам не додумался! В смущении папа пробормотал слова благодарности.

— Не огорчайтесь, ваш брат-экспериментатор и не такое может намерить.

Попробуй не огорчаться! Папа ходил расстроенный целую неделю, но неожиданно пришел к выводу — а ведь это у них, у теоретиков, делается настоящая физика! Теоретики на все смотрят сквозь призму фундаментальных законов, и, если тот или иной экспериментальный факт противоречит этим законам, тем хуже для факта. Вот где надо работать, в теории! Но как? Перейти в теоротдел невозможно, Курчатов — «генерал» — ни за что не отпустит. Попробовать походить на семинары к теоретикам вольным слушателем?

Прошел целый семестр, пока папа, наконец, отважился обратиться к Френкелю.

— Вы меня помните, я из ядерного отдела, могу ли я посещать ваши семинары?

— А в чем дело, молодой человек? Если вы думаете, что ядерная физика — наука, слишком далекая от жизни, то и от нас, теоретиков, не очень-то много пользы производству.

— Нет, нет, я вовсе так не думаю, дело в том, что я начал работать у Дмитрия Владимировича Скобельцина, а он уехал на два года во Францию. Мне уже нужно подыскивать тему для дипломной работы, вот я и думаю…

— Ну, что ж, приходите, послушайте, может быть, найдете что-то для себя интересное.

Семинары теоретиков проходили бурно. Спорили здесь, не считаясь с чинами. «Сапожник ты, а не физик», «Чушь несешь», «Такое может сказать только первокурсник», — сыпалось на голову оппонента. Более других усердствовал Ландау. Он задирал всех подряд. Казалось, для него не существует ничего — и никого — святого. Отличался от всех Гамов. Хотя насмешливая улыбка не сходила с его губ, он, тем не менее, обидных слов не употреблял, а оскорбительных замечаний в свой адрес словно не замечал. Отыгрывался тем, что рисовал на коллег едкие карикатуры, которые снабжал изречениями на немецком.

Поначалу семинары теоретиков показались папе сборищем инопланетян, которые на непонятном языке спорили о каких-то неведомых вещах. Понемногу, однако, он научился следить за ходом дискуссии и, главное, схватывать ее суть. Стал задавать вопросы, а однажды подошел к Гамову — его он боялся меньше других.

— Если принять ваш вывод, то получается, что атом водорода…

Гамов не дал закончить фразу.

— Атомы меня не интересуют. Атомы, как и извозчики, были интересны в прошлом веке, меня интересуют ядра.

Через некоторое время — папа был немало удивлен — Гамов подошел к нему сам.

— Тут вот из оптического отдела прислали на отзыв очередное «открытие». Не хотите ли ознакомиться и ответить на эту муру?

Прошла неделя, папа сидел за столом Гамова.

— Обнаружил неточность в эксперименте и ошибку в вычислении. Эксперимент надо повторить и заново все пересчитать. Так и ответить?

— Не городите огород, молодой человек, напишите им просто: результат противоречит уравнениям Максвелла; пучок либо расширяется, либо они изобрели перпетуум мобиле.

Папа вновь почувствовал себя посрамленным, но в то же время ему показалось, что Георгий Антонович уже считает его «своим». И верно, когда папа пропускал семинар, все спрашивали: «Что случилось с Борей? Он здоров?» Что до науки, то папа всерьез увлекся проблемой ядерных взаимодействий, все смелее вступал в споры, а затем подготовил собственный доклад.

Доклад его выслушали, обозвали «ослом», «химиком» и кем-то еще. Казалось, камня на камне от его работы не оставили. В заключение, однако, Френкель сказал:

— А что, было любопытно, надо продолжить.

Гамов во время обсуждения молчал, но после семинара подошел к папе.

— Пожалуй, ваша формула будет работать, но только для стационарного случая, который, конечно же, невозможен. Взаимодействие зависит от скорости нейтрона. Давайте введем составляющую скорости и посмотрим, что произойдет при разных скоростях.

И посмотрели. И получилась работа, которую — вопреки традиции — приняли на ура. К концу обсуждения пришел Иоффе.

— Пишите статью в Zeitschrift f"ur Physik, я сам отправлю.

Папа торжествовал: наконец-то он занимается настоящей физикой! И уже статья в самом авторитетном физическом журнале. Да еще с Гамовым. И она же тема дипломной работы. И она же — почти готовая работа.

Именно почти, ибо в «детском садике папы Иоффе» — в его научной школе — к защите дипломной работы подходили очень серьезно.

— Вы что думаете, если ваша фамилия появилась в Zeitschrift f"ur Physik, вас не станут клевать на защите? Не надейтесь. Еще раз продумайте характер взаимодействий для пограничных ситуаций. И расчеты проверьте, найдут ошибку — не сдобровать.

Само собой: руководитель его дипломной работы — Гамов.

По ходу доработки возникали новые идеи, папа выступал на семинарах, его снова и снова разносили в пух и прах, но, в конце концов, все кончилось новой работой.

— Что ж, из этого можно сделать статью. Пишите. Лучше по-французски.

Почему по-французски? Непонятно. Но раз шеф говорит…

Как только статья была готова, папа тут же побежал к Гамову. Гамов взглянул на первую страничку и спросил с недоумением:

— Я здесь при чем? Нет уж, это ваша работа, меня из авторов, пожалуйста, вычеркните. Больше, чем на благодарность, я не наработал. А статью я посмотрю и через неделю верну.

— К сожалению, Георгий Антонович, меня посылают на месяц в Армению измерять космическое излучение в горах.

— Вот как, вы едете на Кавказ! Что ж, это даже кстати.

Помолчав, Гамов вдруг спросил:

— У вас есть время, не хотите пройтись по парку?

Они вышли в сад.

— Вы, наверное, слышали, что когда Иоффе работал в Мюнхене, сам Рентген предлагал ему место профессора в университете. Как вы думаете, почему он вернулся в Россию?

Папа растерялся.

— Не знаю, может быть, потому, что в Германии национализм и фашизм.

— Да какой там фашизм в девятьсот шестом году! Тогда там все было пристойно; у Рентгена работали Зоммерфельд, Дебай, Кох… светила! А условия для работы? Оборудование от Сименса. Техники, лаборанты. То-то все свои главные работы Иоффе сделал в Мюнхене.

Гамов помолчал.

— Национализм, говорите. А что ждало Иоффе в России? Процентная норма. Вы знаете, он ведь принял лютеранство. Курам на смех: папа Иоффе — лютеранин! Но без этого ему и шагу не давали ступить! И какая физика была тогда в России? Никакой, пустота! Он ведь защитил диплом с высшим отличием — Summa cum laude, но его докторскую степень вообще не признали, заставили сдавать экзамены на магистра. И на работу приняли лишь внештатным лаборантом! Не пойму, честное слово, не пойму, что привело его в Россию.