Патологии
Шрифт:
– А у нас тут чечецы, мочёные в сортире… - говорит Плохиш.
Зная, что у Плохиша спрашивать что-либо бесполезно, обращаюсь к Вальке:
– Чего случилось?
– А пробрались двое… В туалет влезли, в окно. Плохиш прямо к туалету подбежал, кинул две гранаты. Потом зашёл туда, вон автоматы притащил…
Гордый, что есть такие пацаны в мире, я смотрю на Плохиша…
– Всё в говне, и в мозгах… - начинает Плохиш, и тут же оборывает себя, - Слышь, Хасан, давай твоим собратьям бошки отпилим? Хули они, дядю Юру обкарнали всего?
Хасан кривится и не отвечает.
Плохиш, вытаскивает нож, хороший тесак, и, косясь на Хасана, начинает им забавляться, колупать стол.
– Ну, бля, будут они атаковать?
– говорит Вася Лебедев спокойно, и я удивляюсь его спокойствию, - неужели ему хочется, чтобы кто-то полез сюда!
– Чего там?
– спрашивает у меня Вася, имея в виду положение дел на крыше, в «почивальне»…
– Сюда ведь могут из гранатомета ебануть. От ворот. Или если в упор к школе подбегут, - говорю я, не отвечая, чтобы не обмолвиться о Стёпке Черткове.
– Учтём, - говорит Вася Лебедев.
– А вы там на хуй сидите?
– спрашивает Плохиш, - «В упор к школе!» Вы хер ли там делаете? Спите, что ли? Как там дела, у тебя спросили.
– Нормально, - отвечаю я.
– Если они подбегут, мы им Валю покажем, они охуеют, - говорит Плохиш.
Мы все смотрим на Валю, на его искаженное, вздутое, бордовое, одноглазое лицо.
– Ты целиться-то можешь?
– спрашиваю я.
– А чего ты в двух разгрузках?
– перебивает меня Плохиш, - Ты лучше бы запасные трусы одел.
Вася Лебедев косится на меня, иронично, но добро, и Валька Чертков готов засмеяться, хоть ему и больно это делать, но неожиданно обрывает себя.
– А это ведь Стёпкина разгрузка, - говорит он, - Ты чего?…
Валя смотрит на меня, пытаясь раскрыть второй, затекший глаз, рот его чуть приоткрыт, он хочет ещё что-то сказать, но ждёт меня.
Я смотрю на Валю, сжав скулы.
– Иди. Он в «почивальне», - говорю я.
Валя хватает автомат и бежит.
Пацаны смотрят на меня.
– Убили Стёпу, в голову, на крыше, - говорю я и закуриваю.
Пацаны тоже закуривают.
– Надо связь держать, - говорит Хасан, помолчав, - А то сейчас из ГУОШа подъедут, а вы своих же перестреляете. Куда там все палят?
– Известно, куда, - говорит Плохиш, и, подняв автомат над своей круглой башкой, положив его на мешок, сам не высовываясь, скорчив умилительную испуганную рожу, затряс им, как отбойным молотком.
– Они не смотрят, - поясняет он свою пантомиму.
– Им не интересно.
Я улыбаюсь, и думаю одновременно, что, - как это странно, - вот Стёпу убили, а Плохиш все придуряет, и мы улыбаемся, и вот меня тоже убьют, и будет то же самое… Ну не будут же все рыдать, сжимая береты в руках. Да и надо ли мне это?
– Стёпу жалко, - говорит Саня, единственный, кто не улыбается.
– Ничего, - отвечает Вася Лебедев, и не заканчивает фразы. Нет, он не хотел сказать, что всё это, мол, ерунда, - он хотел сказать, что Стёпу мы помним, и сделаем всё, что бы…
И все поняли, что Вася сказал.
– Учтём, Саня, - говорит Вася, и толкает Скворца в плечо.
Мы встаём и уходим, я и Саня.
В большой классной комнате, смотрящей в овраг одними окнами, а другими - на правую сторону школы, на пустыри, пацаны говорят нам, что чеченцы сорвали растяжку в овраге.
– Одного раненого видели!
– кричат возбужденно, - Его аж подбросило. И заорал! Они полезли за ним, мы ещё одного подстрелили. А они потом как дали из «граника»! И не попали! Но все стекла на хер вылетели…
– Чего там слышно из ГУОШа?
– спрашивают меня.
– Ничего. Приедут, наверное. Вызволят.
Мы заглядываем ещё в несколько комнат. Все целы, стреляют или снаряжают магазины.
«Уже скоро, наверное, приедут, - думаю я о помощи из ГУОШа, - знают же они, что мы тут окружены. Должны нас вытащить отсюда. Главное, чтоб не убили, когда мы будем выезжать».
«Может быть, нас не будут штурмовать, - ещё думаю, - Дядя Юра и Стёпка, и всё - больше никого… Зачем мы полезли на крышу? Пересидели бы. Кто предложил на крышу идти?»
Не могу вспомнить.
«Или, наоборот, не надо было с крыши уходить? Что мы стали так суетиться? Как глупо всё…»
Мне не очень страшно. Вовсе не страшно.
«А почему Стёпа последний спускался? Ведь должен был я последним уходить. Или Язва…»
Отмахиваюсь от мысли. Потом, всё потом. Так получилось.
X
Воздух в комнате треснул, метнулся по углам, уполз в щели. Во все стороны густо и жёстко плеснуло песком, полетело щепьё и стекло. Сетка, висящая на окнах, затряслась. Язву отбросило, он с грохотом упал на пол, на спину, и остался лежать, с раздробленным лицом, в котором, как мне показалось, шевелил раскрываемыми губами похожий на рыбий рот.
В бойницу, в мешки и плиты, влепили заряд гранатомета. В ушах звенит.
Тут же под окном гакнул и осыпался ещё один взрыв. И сразу ещё один.
Андрюха-Конь, вытерев голой рукой лицо, едва расщурив глаза, вновь встаёт к пулемёту. Вслепую дав очередь, он вновь трёт глаза.
– Второй номер! Лента!
– орёт он, и снова трёт глаза. Я вижу под его глазами красные кровоточащие борозды, глаза тоже смазаны красным, и, кажется, веко порезано, - наверное, в его ладонь впился кусок стекла, и он трёт себя этой ладонью, не замечая.
– Они идут!
– кричит кто-то.
Глядя в окно, я вижу перебегающие фигуры, много.
«Господи! Господи, как их много!» - хочется заорать.
Кажется, что чеченцы движутся неспешно. Да, они неспешно бегут, прямо к нам. Зачем они сюда, к кому?
Один из бегущих, выхваченный моим суматошным зреньем, прячется за сараюшку, где располагается кухонька Плохиша, присаживается, и, скалясь, кладет гранату в подствольник.
Прицеливаюсь и стреляю, в присевшего за сараем удобно стрелять - по диагонали, спрятавшись за стену. Чеченец дергается, но, не боясь выстрела, выворачивается в мою сторону и… Не знаю, стреляет ли он, - я отстраняюсь, поднимаю вверх автомат.