Чтение онлайн

"И впрямь, видно, он царь настоящий, когда к нему чиновные люди едут!" — говорили в Москве. Москвичи давно открыли бы ворота Лжедмитрию, если бы не боялись, что он и литовские люди будут им мстить за кровавую свадьбу 1606 г. За что воинам было класть свои жизни, если даже их командиры не знали, кто истинный царь? В Москве были бояре — и в Тушине были бояре знатнейших фамилий. Часто члены одной семьи сидели и там, и там: ведь как знать, кто победит? Воины должны были умирать в боях, а бояре из Москвы ездили в гости к друзьям и родичам в Тушино.

Взять Тушинский лагерь с таким настроением войск было невозможно. Да и лагерь Лжедмитрия II был построен с умом. Он располагался на Волоколамской дороге, на высоком холме между реками Москва и Сходня. С трёх сторон он был окружен обрывами, с запада — земляным валом с частоколом и башнями. Штурм Тушина требовал от войск самоотверженности, которой у них не было. А у армии самозванца недоставало духа для штурма Москвы. В ней служило много шляхтичей и казаков, пылавших местью. Встречались среди них католики, но большинство было православных, с земель Украины, Белоруссии и Литвы. Ими командовали литовский князь гетман Роман Рожинский, воеводы Александр Лисовский и Ян Сапега, атаман запорожских казаков Иван Заруцкий. Русскими войсками в Тушине командовали московские воеводы. В их числе знаменитый полководец князь Семён Григорьевич Звенигородский, князья Дмитрий Мамстрюкович Черкасский и Дмитрий Тимофеевич Трубецкой.

Лжедмитрий II прочно окопался в Тушине, принимая посланцев от переходивших на его сторону городов. Их число выросло до 22. Непокорных разоряли его отряды, ударной силой которых была шляхетская и казачья конница. Вскоре почти весь народ и немалая часть знати на Руси отказались от власти московского государя. Он сидел в столице, подобно "орлу без перьев, без клюва и когтей". Не осталось у него "ни сокровищ многих, ни друзей храбрых". Его уменьшающееся войско отступило за стены Москвы и село в осаду, "не имея надежды ниоткуда". Василий Шуйский неустанно обвинял врагов в том, что они продают страну иностранцам. А сам отправил своего родича Скопина-Шуйского наместником в Великий Новгород для переговоров со шведами, давно мечтавшими поживиться на русской Смуте. Царь готов был платить иноземцам деньгами и землями, лишь бы спасти свою власть.

10 августа 1608 г. Скопин-Шуйский выехал из Москвы в Великий Новгород. Осенью и зимой он активно вёл переговоры со шведами, обещая им море серебра и русские земли за помощь в гражданской войне против Лжедмитрия II. Ведь тушинские отряды действовали уже по всей стране, вокруг Новгорода, в Поволжье и на Русском Севере, обходя до поры только Ростов, где крепко держал власть митрополит Филарет. Почти неизбежное несчастье с Романовым случилось в октябре 1608 г.

Приключившаяся с Ростовским митрополитом в это время история изображалась современниками и потомками в столь возвышенно-житийных тонах, что невольно вызывает сомнение, в особенности относительно мотивов поведения Филарета. Критичность всегда оправданна, но она должна применяться не только к хвалебным и официозным, но и к "обличительным" версиям событий. Поэтому не будем увлекаться и посмотрим прежде, что произошло.

Основные войска Лжедмитрия II и Василия Шуйского противостояли друг другу под Москвой, но судьба страны решалась осенью 1608 г. борьбой за "города" Северо-Восточной Руси, население которых колебалось. Суздальцы так и не смогли объединиться для обороны и сдали город отряду Лисовского; Владимир и Переяславль также присягнули Лжедмитрию II, ростовчане ещё крепились, слушая проповеди митрополита, но пребывали в сомнении.

Осенью 1608 г. катастрофа произошла. 27 ноября устюжане сообщили сольвычегодцам, что "грех ради наших сделалось под Ростовом: пришел литовские люди в Ростов и их (ростовчан) плошством, что жили просто, совету де и обереганья на было, и литовские де люди Ростов весь выжгли и людей посекли, и с митрополита Филарета сан сняли и поругалися ему, посадя на возок с жёнкою, да в полки свезли" [73] .

То, что паства Филарета, по этому известию, оказалась неспособна к обороне Ростова, можно отнести к недостаточному усердию митрополита, а не в большей степени к нерасторопности местного воеводы Третьяка Сеитова. Между тем последний действовал довольно решительно, в отличие от других воевод, без видимого сопротивления сдававших города сторонникам Лжедмитрия II.

Узрев в окрестных городах неприятеля, Сеитов по государеву указу выступил в поход на Юрьев Польский, прося Филарета Никитича собрать подмогу — "даточных людей" — по человеку с двора подчиненных митрополиту монастырей и сёл, а также с "детей боярских" (младших по чину дворян, служивших Филарету). Затея эта была обречена не только потому, что в условиях Смуты собрать "даточных" было чрезвычайно трудно. События развивались гораздо быстрее, чем при всем желании могли действовать воевода и митрополит.

Сеитов просил Филарета прислать собранных ополченцев с оружием в Переяславль или Юрьев Польский, предполагая, впрочем, что "даточным" придется искать его где-нибудь ещё [74] . Но Переяславль уже перешел на сторону Лжедмитрия II. Вооруженные жители его выступили вместе с казаками воеводы Лжедмитрия II Петра Павловича Сапеги на Ростов. Встречный бой разгорелся через два дня после просьбы Сеитова к Филарету, 11 октября недалеко от Ростова.

Для умонастроений того времени характерно, что ростовчане отнюдь не бросились на помощь своему воеводе или на защиту городских стен. При первом известии об опасности они стали собираться бежать в Ярославль, умоляя Филарета последовать с ними. Вскоре к этим просьбам присоединился и разбитый в поле воевода Третьяк Сеитов, говоривший митрополиту о столь плачевном состоянии укреплений, что можно было считать, будто "в Ростове града нет".

Жители Ростова, как отмечали и напавшие на них переяславцы, и скорбевшие о падении главного города епархии устюжане, были беспечны. А заставить их выйти на общественные работы, как показывают многочисленные примеры по другим городам в Смуту, означало почти наверняка подвигнуть ростовчан перейти в противный лагерь (всенародное ополчение поднялось только тогда, когда горожане убедились, что "тяготы" им во время войны творит любая власть).

Так что и воевода, и жители, не позаботившиеся о крепости города, вели себя логично, предпочитая удариться в бега, пока захватчики будут увлечены грабежом. Филарет же повел себя героически, то есть крайне неблагоразумно с точки зрения здравого смысла. Собственно, Ростовский митрополит поступил как положено, как должно, но даже в панегирическом описании "Нового летописца" выступление Филарета на фоне реальных условий выглядит нелепо.

Ростовчане, по словам "летописца", "пришли всем городом к митрополиту Филарету и начали его молить, чтобы им отойти в Ярославль. Он же, государь великий, адамант (алмаз. — Авт.) крепкий и столп непоколебимый, на то приводил и утверждал людей Божиих, чтоб стояли за веру истинную христианскую и за государево крестное целование, чтоб стать против тех злодеев. И многими их словами утверждал, глаголя: "Если мы и побиты будем от них — и мы от Бога венцы восприимем мученические!" Слышав же воевода и все люди, что им не повелевает города покинуть, молили его, чтобы он с ними пошёл в Ярославль. Он же им всем сказал: "Если придётся — многие муки претерплю, а дома Пречистой Богородицы и Ростовских чудотворцев не покину!" Услышав же они от него такие слова, многие побежали в Ярославль".

Нимало не смутившись результатом своей проповеди, Филарет направился в собор, облекся, как подобает, в ризы и причастился, утешая решивших укрыться с ним в храме. Тем временем воевода Третьяк Сеитов с немногими оставшимися с ним людьми три часа защищал город, но был разбит вторично. Не успевшие бежать в Ярославль ростовцы пробирались в собор, надеясь в нём спастись. Врата храма захлопнулись перед врагом, первый приступ был отбит, но защитники собора начали изнемогать.

Тогда Филарет, возмущенный тем, что храм штурмуют свои же православные, "подошёл к дверям церковным и начал переяславцам говорить от Священного Писания, чтоб помнили свою православную веру, от литовских людей отстали и к государю (В.И. Шуйскому. — Авт.) обратились. Они же, переяславцы, как волки свирепые, возопили великим гласом, и начали к церкви приступать, и выбили двери церковные, и стали людей сечь, и убили множество народа. Митрополита же взяли с (архиерейского) места, и святительские ризы на нём ободрали, и одели в худую одежду, и отдали его за караул. Раку же чудотворца Леонтия златую сияли и рассекли на доли, казну же церковную всю, и митрополичью, и городскую, разграбили и церкви Божии разорили… Митрополита же Филарета отослали к Вору (Лжедмитрию II. — А. Б.) в Тушино" [75] .

Лжедмитрий II. Гравюра XVII в.

Поведение Филарета настолько не укладывается в новейшие представления о прозорливом политике, что заставляет говорить о его душевном смятении и даже "раздвоении". "Очевидно, — написала недавно В.Г. Вовина, — именно в результате этой проповеди (Филарета) многие не успели бежать из города и были убиты" [76] . Однако ото лишь кажущаяся очевидность, вызванная непониманием нравственной невозможности для личности, подобной Филарету, вслед за большинством вострепетать перед опасностью и склониться перед неправедной сплои.