Чтение онлайн

Молодой Знаев слушал, помалкивал.

Ну и, конечно, рыхлый круглый Женя очень любил поесть.

Каждый день наёмная кухарка, краснолицая невозмутимая украинка без возраста, варила на его кухне, в его кастрюлях, сверканием никелированного металла напоминающих детали космических ракет, ядрёные рассольники, и харчо, и тройную уху, и куриный бульон с гренками, спаржей и редиской, и пельмени с олениной; жарила, парила и томила бараньи котлеты, свинину в орехах, утку с яблоками, гречневую кашу со шкварками, крольчатину с прованскими травами, спагетти под сливочным соусом, и помидоры, фаршированные беконом и пармезаном, и кулебяки с перепелиным яйцом и говяжьим фаршем, и горячие бутерброды с сардинами, и королевские креветки, обжаренные в оливковом масле, и гурьевскую кашу в четыре слоя с черничным и персиковым вареньем, и блины с икрой и сёмгой, и груши в меду, и творожное печенье. И покупалась обязательная бутыль красного бордо, и оливки с анчоусами, и поллитровка вискаря, и два-три пакетика жареного миндаля, и две-три фляги воды «Эвиан».

Воздухом сыт не будешь, учил Женя Плоцкий. Еда – это энергия. Заработал – пожрал. Особенно – зимой. Если не будешь сытым – ничего не поймёшь в этой жизни.

Молодой Знаев слушал и благодарно проглатывал. Сытость, как принципиальная позиция, была ему чрезвычайно близка.

Авторитетный, тяжеловесный Женя Плоцкий сидел напротив, ел ловко, всегда с аппетитом. Но если из комнаты-офиса доносилась телефонная трель, Женя отодвигал тарелку, вытирал губы и уходил. Приоритеты его давно были расставлены: сначала деньги, потом всё остальное.

В тот год была морозная, снежная, безжалостная зима, и не многие водители отваживались каждый день ездить по чёрным московским ледяным накатам.

О существовании шипованной резины знали немногие избранные.

Незамерзающие жидкости для лобового стекла ещё не были придуманы в этой части цивилизованного мира; водители наливали в бачки омывателя дешёвую водку. В относительно тёплые дни (где-нибудь до –15°) разбавляли водой, в сильный холод использовали чистую.

Ещё везде был серый железобетонный промороженный социализм; изредка его бороздили жёлтые такси с зелёными огоньками.

Но уже работали товарные и валютные биржи, и повсюду продавались шашлыки, китайские белые кроссовки, кетчуп «Uncle Ben’s», блестящие выкидные ножи и видеокассеты с американскими фильмами, и по ночной столице во всех направлениях проносились «мерседесы-123» и джипы «ниссан патрол».

Всё дрожало и набухало в предчувствии перемен: наступал новый, справедливый мир, где каждому трудолюбивому, каждому упрямому и талантливому были гарантированы успех, розовощёкие дети, «роллс-ройс» и спокойная старость.

Сверкание этого нового мира, рождающегося прямо на твоих глазах и с твоим участием, здесь, теперь, – сводило с ума.

В конце февраля, по истечении первых двух недель работы, вечером, в холодной и сильно прокуренной комнате на первом этаже старого дома с окнами на Бульварное кольцо они сидели вдвоём и считали заработанные деньги.

Сергей лично распечатал на компьютере список расходов из тридцати позиций и положил перед боссом.

Тот внимательно изучил, ухмыляясь критически.

– Это что? – спросил он. – «Помыл машину – двести рублей».

– Машину лучше держать в чистоте, – ответил Сергей. – Грязь уничтожает краску. Тачка должна быть чистая.

– Нахер, – сурово ответил Женя и вычеркнул строку толстым чёрным фломастером. – Тачку летом продадим, купим новую. Машина – боевая, разъездная, расходный материал, нечего её жалеть. А это что? Какой такой банановый ликёр?

– Ты сказал, чтоб я подарил кассиру в банке.

– Тысячу двести за банановый ликёр?

– Это был самый дешёвый банановый ликёр.

– Ладно, проехали. А это? Что такое «десять баксов»?

– Старая купюра. Надорванная. В банке её не взяли.

– А как она к тебе попала?

– Она была в пачке, которую дал Нугзар.

– Почему ты не проверил всю пачку?

– Я проверял. Но Нугзар говорил, что спешит…

– Так не пойдёт. У нас был уговор: каждую купюру надо проверять. Эту рваную десятку – ставь себе на грудь.

И снова чёрный фломастер прокатился по белой бумаге.

Женя Плоцкий смотрит внимательно и зорко, словно охотник, выслеживающий добычу.

– Это что? «Уголовный Кодекс – пятьдесят пять рублей»?

– Новая редакция. С изменениями и дополнениями.

– И где он?

– У меня дома. Читаю.

– Хорошо. Дочитаешь – привези. Я тоже посмотрю. Говорят, там много интересного. А вот это – что такое? «Свитер, две тысячи семьсот»?

– Ты сам сказал, чтоб я купил новый свитер. Ты сказал, что в старом мне ходить нельзя. Я купил новый. Вот он, на мне.

Сергей оттянул пальцами ворот чёрного свитера.

– Я так говорил? – уточнил Женя, поразмышляв.

– Да. Ты, правда, был пьяный. Может, поэтому не помнишь.

– А это? «Водка “Столичная”, семь бутылок».

– В омыватель наливал.

– Семь бутылок?

– Шесть. Седьмая лежит в машине. Про запас.

– Не согласен. Шесть бутылок водки в омыватель – это перебор.

– Нет, – возражает Сергей на этот раз, – погоди. Было минус двадцать. Стекло засирается, я ничего не видел, я этого Нугзара ждал до десяти вечера…

– Шесть бутылок за две недели?!

– Я разбавлял!

– Тогда купил бы спирт Ройял. И сам бы развёл с водой. Дешевле бы вышло.

В этом месте разговора Сергею становится неприятно, он хмурится и дёргает подбородком.

– Вычёркивай.

Женя тут же проводит чёрную черту.

– Ты зря нервничаешь, – говорит он. – Ты мог бы посчитать. Зачем покупать водку, если можно самому разбавить спирт?

Сергей продолжает переживать отвращение, но тщательно это скрывает.

– И где бы я его разбавлял? – спрашивает он.

– Дома, на кухне. Купил, размешал в кастрюле, сам разлил по бутылкам.

Помолчав немного, Сергей всё же решает высказаться прямо.

– Извини, – говорит он. – Я, конечно, деньги люблю. Жить без них не могу. Но не до такой степени, чтоб у себя на кухне бодяжить спирт по бутылкам.

– Ну и напрасно, – отвечает Женя очень простым тоном. – Так дешевле.

Сергей молчит. Женя мечет умный взгляд.

– Понимаю, – произносит он. – Ты выше этого.

– Может быть, – признаётся Сергей.