Чтение онлайн

На наш взгляд, следует с большим скепсисом относиться к заявлениям отдельных политиков (например, П.Н. Милюкова) о том, что они уже в конце июня предвидели перерастание австро-сербского конфликта в войну [152] . В подобных заявлениях скорее видится стремление a posteriori убедить читателя в своей политической дальновидности и мудрости, а не описание непосредственного опыта очевидца тех событий.

Слухи о готовящемся демарше Австро-Венгрии против Сербии стали доходить до политиков стран Антанты ближе к концу июля. Английский историк Дж. Джолл указывает, что в России сумели к тому моменту взломать шифр, использовавшийся Веной для контактов с посольством в Петербурге, и потому русские дипломаты были в курсе австрийских планов [153] . Советские исследователи считали, что и английский Форин Офис заранее знал о подготовке Австро-Венгрией, поощряемой Берлином, жесткого ультиматума Сербии [154] . Действительно, 22 июля 1914 года русский посол в Лондоне докладывал в Петербург о своем разговоре с Э. Греем, который, признавая, что не располагает никакой конкретной информацией касательно австрийской ноты, выражал серьезную обеспокоенность в связи с возможными последствиями этого демарша.

О содержании австрийских требований в европейских кабинетах узнали утром 24 июля [155] . Для правящих элит стран Антанты настало время мучительных сомнений и колебаний, когда со всей очевидностью проявилось как взаимное недоверие, отличавшее отношения между участниками этого блока, так и принципиальная разница в понимании ими своих государственных интересов и оценке ими ситуации на Балканах.

Так, австрийский демарш поставил царское правительство перед сложнейшей дилеммой. С одной стороны, летом 1914 года Россия не была готова к войне и потому совершенно ее не хотела. В интересах империи было бы оттянуть начало военных действий на 3–4 года, чтобы ее масштабные программы перевооружения и реорганизации армии и флота были в общих чертах завершены [156] . К этому курсу толкал царское правительство и страх перед внутренними социальными конфликтами: Русско-японская война 1904–1905 годов наглядно показала тесную связь между войной и революцией [157] . С другой стороны, ряд факторов принуждал Россию занять жесткую позицию в отношении Центральных держав ввиду австрийского ультиматума. Для коллективной самоидентификации российской политической элиты были характерны устойчивые представления о России как покровительнице славянских народов на Балканах и об этом регионе как средоточии ее геополитических амбиций и интересов. Поэтому для царского режима новый международный кризис сразу поставил вопрос о необходимости и неизбежности войны с Центральными державами, второй «дипломатической Цусимы» империя вынести не могла. К тому же, политическая культура того времени и характер межгосударственных отношений напрямую связывали жизнеспособность государств с их готовностью силой отстаивать свои интересы [158] .

Царское правительство опасалось, что, не окажи оно решительного сопротивления притязаниям Центральных держав летом 1914 года, Англия и Франция могли разочароваться в России как в союзнике и взять курс на пересмотр отношений внутри Антанты [159] . Именно эти коллективные представления, характерные не только для правящих элит, но и для широких кругов российской интеллигенции, обусловили резкий и воинственный тон печати в отношении Австро-Венгрии в начале Июльского кризиса 1914 года. Сложно однозначно сказать, какие цели преследовали авторы алармистских публикаций: стремились ли они тем самым оказать сдерживающее воздействие на венских политиков или на первый план уже выходили задачи моральной подготовки общества к перспективе скорой войны. Нам представляется наиболее вероятным, что имело место сочетание и взаимное дополнение этих импульсов.

Во многом схожие опасения относительно действий партнеров по блоку и будущего Антанты обуревали и французских, и английских дипломатов. Французские политические лидеры считали, что Россия может разочароваться во франко-русском союзе, если в этот раз Франция не поддержит ее в конфликте с Австро-Венгрией [160] . Одновременно, французские правящие круги прекрасно осознавали, что Россия будет вынуждена так или иначе вмешаться в новый австро-сербский конфликт и видели в этом прекрасную возможность для реализации своих внешнеполитических замыслов, которые сводились к военному разгрому Германии, невозможному без опоры на военную мощь Российской империи. В основе мировоззрения французской правящей элиты лежали глубоко укоренившиеся представления о необходимости радикального ослабления Германской империи для обеспечения безопасности восточных границ Франции; о перманентной угрозе, исходящей от экспансионистского внешнеполитического курса Германии, подкрепленного военным и экономическим потенциалом этой страны. В сложившейся в июле 1914 года ситуации Франция гарантированно могла рассчитывать на вооруженное вмешательство России в случае франко-германского конфликта. Поэтому все усилия французских дипломатов, политиков и военных в тот период были направлены на поощрение жесткой линии царского правительства в отношении Австро-Венгрии и Германии, предоставление ему гарантий военной поддержки со стороны Франции [161] , что в определенной мере отразилось в публикациях официозных и консервативных изданий. Хотя в первые дни после опубликования ультиматума официальная позиция французского правительства отличалась пассивностью и неясностью [162] (президент и глава правительства еще не вернулись из своего морского путешествия в Петербург и поддерживали связь с Парижем исключительно посредством телеграфа) [163] , курс на полную (в том числе и военную) поддержку Российской империи был уже принят [164] .

Этой политике противостояла сильная оппозиция, представленная главным образом французскими социалистами и анархистами. Они также признавали глубину франко-германских противоречий, но предлагали иной, мирный, способ их разрешения, основанный на интернационалистских идеях и ценностях. Впрочем, левые не были едины во взглядах на практические формы реализации интернационалистских постулатов, что ослабляло антивоенную оппозицию. Несмотря на это, правящие элиты вынуждены были учитывать опасность внутренних потрясений, спровоцированных левыми, опиравшимися на поддержку организованных рабочих, поэтому военные приготовления проводились без лишней огласки.

Большим своеобразием отличалась позиция Англии. В Форин Офис, кабинете министров и парламенте существовали разные, подчас диаметрально противоположные, взгляды на место Англии в системе международных отношений вообще и внутри Антанты в частности. С одной стороны, целый ряд видных сотрудников Форин Офис выступал за всемерное сближение с Россией и Францией и необходимость их решительной поддержки в разразившемся кризисе. В эту группу мы бы отнесли, прежде всего, постоянного помощника министра иностранных дел Великобритании А. Никольсона и посла в Петербурге Дж. Бьюкенена. С другой стороны, против подобного курса открыто выступила часть министров, английские радикалы и лейбористы в парламенте. Для них были характерны устойчивые представления об угрозе, исходившей от самодержавной России, которая представлялась им агрессивным авторитарным государством с непредсказуемой и коварной внешней политикой [165] . Их взгляды были широко представлены в публикациях ряда либеральных и лейбористских изданий. Иными словами, речь шла о принципиально различном понимании разными группами английской политической элиты государственных интересов Великобритании и способов их достижения. К тому же, австро-сербский конфликт не нес для Англии того ценностного, мировоззренческого «заряда», который он имел для элит Российской империи. Коллективным ценностям, лежавшим в основе самоидентификации английской правящей элиты, были чужды представления об ответственности Англии за судьбу той же Сербии, она могла совершенно безболезненно пожертвовать сербскими интересами во имя локализации конфликта. Это ни в коей мере не могло дестабилизировать внутриполитическое положение в стране или подорвать легитимность правительства, чего нельзя было сказать о любой попытке открыто солидаризироваться с жесткой позицией Российской империи.

Глава Форин Офис Э. Грей накануне войны лавировал между этими двумя тенденциями, оттягивая момент формулирования официальной позиции британского правительства в отношении событий на континенте. Эта политика, равно как и его действия во время Июльского кризиса, отнюдь не были обусловлены каким-то особым «пацифизмом» [166] , а объяснялись политическим расчетом и соображениями партийной борьбы. Если сам Э. Грей считал участие Англии в войне на континенте на стороне Антанты практически неизбежным [167] , то он также ясно понимал, что открытая поддержка России и Франции в период Июльского кризиса означает неминуемый раскол Кабинета и правительственный кризис в момент, когда от страны требуется единство и сплоченность. Именно эти опасения скрывались за выжидательной позицией главы Форин Офис в период Июльского кризиса и его постоянными ссылками на настроения английского общества в разговорах с представителями иностранных держав.

Эта тактика со всей очевидностью проявилась уже 24 июля 1914 года, когда С.Д. Сазонов пригласил английского и французского послов, чтобы обсудить с ними сложившуюся ситуацию и прояснить позиции их правительств. Он отметил совершенно непозволительный для дипломатического документа тон австрийской ноты и подчеркнул, что сама Австро-Венгрия никогда бы не решилась на подобную акцию без поддержки со стороны Германии. В этой связи русский министр иностранных дел обратился к послам с вопросом, может ли Россия в сложившейся ситуации рассчитывать на своих партнеров по Антанте [168] . Французский посол М. Палеолог поспешил заверить С.Д. Сазонова, что французское правительство готово до конца выполнить свои обязательства, предусмотренные русско-французским союзом. Английский посол Дж. Бьюкенен был гораздо более сдержан и осторожен в своих высказываниях [169] .Сославшись на английское общественное мнение, которое не поддержит вступление страны в войну из-за австро-сербского конфликта, не имеющего прямого отношения к интересам Великобритании, он заявил, что его правительство может оказать лишь дипломатическую поддержку своим партнерам по Антанте [170] .

Одновременно наравне с отмеченными различиями в коллективных ценностях и способах самоидентификации в рассматриваемый период проявилась и фундаментальная близость мировоззренческих установок, объединявшая правящие элиты всех трех стран Антанты. К ним следует отнести широко распространенные и устойчивые представления о сущности великодержавного статуса и способах его поддержания. В частности, убеждение в том, что война является не только возможным, но и наиболее удобным средством решения накопившихся противоречий, а готовность применить военную силу – главным показателем соответствия того или иного государства статусу великой державы. Несмотря на колебания общественного мнения и наличие антивоенной оппозиции, и в Англии, и в России, и во Франции уже тогда, 25–28 июля 1914 года, политическое руководство развернуло активную тайную дипломатическую и военную подготовку к войне. Мы склонны считать, что даже инициаторы мирных переговоров и поиска дипломатического выхода из сложившейся ситуации – глава русского МИДа С.Д. Сазонов и его английский коллега Э. Грей – сомневались в конечном успехе предпринимаемых ими усилий. Эти предложения по урегулированию конфликта выдвигались на фоне не прекращавшихся лихорадочных военных приготовлений во всех великих державах и преследовали двойную цель: выиграть драгоценное время, особенно нужное Антанте, учитывая разницу в темпах мобилизации русской армии с одной стороны, и германской – с другой; продемонстрировать миролюбие и уступчивость, чтобы заручиться общественной поддержкой внутри своих стран и ослабить тем самым влияние антивоенных кругов [171] .

К 29 июля в странах Антанты был уже предпринят целый ряд подготовительных военных мер. 27 июля объявлена частичная мобилизация в России, из Франции поступали постоянные подтверждения ее готовности выполнить свой союзнический долг [172] , подкрепленные усилением охраны мостов и железных дорог и наблюдением за границей, отменой увольнительных в армии [173] . В Англии 26 июля по инициативе морского министра У. Черчилля были приняты решения о концентрации флота, который после маневров не распускался по базам мирного времени, были отменены отпуска [174] . 28 июля У. Черчилль отдал распоряжение о переводе английского флота из Портленда на военно-морскую базу в Скапа-Флоу [175] , операция проходила ночью в строжайшей тайне. Этот приказ был одобрен премьер-министром Г. Асквитом, который, однако, не стал сообщать о нем остальным членам Кабинета, опасаясь его раскола [176] .

Если правящие элиты стран Антанты сравнительно быстро осознали угрозу, исходившую от нового обострения обстановки на Балканах, то этого нельзя было сказать о широких слоях городских и сельских обывателей, которые мало интересовались международными кризисами и совсем не ожидали скорого начала общеевропейской войны.

Лето 1914 года выдалось солнечным и жарким, все, кто мог, спешили разъехаться по курортам, на море, в горы или просто за город [177] . Остальные были погружены в свои повседневные заботы. Крестьяне готовились к сбору урожая, который в этом году обещал быть особенно хорошим; городские жители с интересом следили за светскими скандалами. В идиллических красках описывал последнее предвоенное лето английский журналист Ф. Гиббс: «В Европе, до того как всё это (т. е. война. – Н.Ю.) началось, в умах людей царил мир… В Англии это ощущение мира, как я помню, было особенно сильным. Его едва ли нарушали в широких массах населения хоть какие-то проблемы. Были неприятности в Ирландии. Они всегда там были. Страшно докучали суфражистки. Частыми и раздражающими были стачки. Но старый распорядок английской жизни шел своим чередом, безмятежный, спокойный, наполненный чувством абсолютной безопасности» [178] .