Чтение онлайн

Поэтому и не хочется ехать в Лондон, мелькнула у нее мысль, хотя время от времени такая вольная жизнь по-прежнему заманивала ее, словно пение сирены. Лондон ей не нужен, ее вполне устраивает нынешняя жизнь. У нас с тобой все так, что лучше не придумаешь.

— Мы очень ценим Гарта, — сказала Клаудия, когда они допили кофе «эспрессо» с песочным печеньем. — Его работа здесь придает университету больше солидности. Думаю, что нет нужды упоминать о больших деньгах, выделяемых университетом в виде субсидий на его научные исследования. Он что, никогда не говорит с вами об этом?

Сабрина уловила подчеркнуто непринужденный тон, которым был задан этот вопрос, и, почувствовав подвох, вскинула голову.

— Иногда. Он очень гордится этими субсидиями, но, мне кажется, в равной мере гордится и деньгами, которые собирает для нового института.

— Да, он великолепно справляется со своими обязанностями. — Воцарилось минутное молчание. — Сейчас университеты переживают трудные времена, Стефани. Не знаю, насколько подробно вы с Гартом об этом говорите, но сейчас такое время, что нужно вести себя осмотрительно. И осторожно.

— Осторожно? Но по отношению к чему?

— К тому, что думают о нас другие. Многие не понимаю, чем мы занимаемся. И если какой-нибудь самозванный поборник справедливости заявит, что мы тратим деньги на дурацкие проекты и бросаем на ветер доллары налогоплательщиков, то они, скорее всего, этому поверят.

— И что тогда?

— Тогда этот самозванец начинает пользоваться повышенным вниманием телевидения и печати, а немного погодя, к моменту сбора новых средств на научные исследования, конгресс медлит. Конгрессмены, конечно, ничего не смыслят в научных исследованиях, они не способны заглянуть в будущее дальше очередных выборов, где уж им понять суть проектов, на которые могут уйти годы. Хотя эти проекты могут подарить и такие эпохальные достижения, как, например, открытие вакцины против полиомиелита, но могут иногда и завести в тупик и не дать вообще никаких результатов.

— Вы говорите о конгрессмене Леглинде.

— Я вижу, вы читаете газеты. Да, об Оливере Леглинде, но он лишь один из многих. Он хуже всех, но у него не было бы никакого влияния, если бы не помощь других.

Допив кофе, Сабрина поставила чашку на блюдце.

— А какое отношение это имеет к Гарту?

— Я говорю не только о Гарте. Это имеет отношение ко всем нам. Однако те из профессоров, кто больше всех на виду, кто принимает наиболее деятельное участие в проектах, финансируемых правительством, — должны лучше других отдавать себе отчет в том, что поставлено на карту и в каком уязвимом положении может оказаться университет.

— Вы полагаете, Гарт не отдает себе отчета в том, какие опасные времена сейчас наступили?

— Я сказала не «опасные», а «трудные». Уверена, он отдает себе в этом отчет.

— Тогда я не пойму, о чем мы говорим, — безапелляционно заявила Сабрина. Ей казалось очевидным, что в словах Клаудии сквозит угроза, но она не могла сказать, в чем именно она состоит; впечатление было такое, словно вокруг сгущаются тени, предупреждая о приближении чего-то такого, от чего нужно во что бы то ни стало избавиться.

Клаудия вздохнула.

— Знаете, Стефани, Гарт — не единственный, кем мы дорожим, я очень рада, что теперь могу считать вас другом. Не так много найдется людей, с которыми ректор университета может поговорить начистоту.

— Я бы не сказала, что вы говорите начистоту.

— Я говорила вам, что обеспокоена деятельностью влиятельных конгрессменов, которые, желая поднять злободневный вопрос, связанный с деньгами, выбирают для нападок университеты. Не знаю, насколько все это серьезно, я стараюсь готовить себя к тому, что дело может принять серьезный оборот, и мне просто нужно выговориться, хотя по большому счету сказать мне сейчас особенно нечего.

— А с Филипом вы об этом говорите?

— Административные вопросы Филипу быстро надоедают.

Сабрина слегка вздрогнула. Значит, вот в чем кроется одна из проблем в их отношениях. Либо административные вопросы Филипу на самом деле надоедают, и он желает примириться со скукой, только чтобы сделать приятное жене. Либо он выдумал скуку, чтобы не давать жене возможности говорить с ним о своей работе дома, потому что даже теперь, когда прошло столько времени, он все еще не может примириться с тем, что она занимает более видное положение, чем он, что она обладает большей властью. Это лишает его чувства, что окружающий его мир предсказуем. И выходит, что в этом прекрасном доме, созданном усилиями двух умных, элегантных, утонченных людей, Клаудия не могла говорить ни о своей работе, ни о том, что ее тревожит, потому что муж ни о чем таком и слышать не хотел. И Клаудии пришлось задуматься над тем, кто сможет с сочувствием выслушать ее и не передать остальным то, о чем говорилось сегодня в тишине ее солярия. Сегодня она шла на известный риск, но не была готова рисковать по-настоящему и быть такой откровенной, какой могла бы. Какой, возможно, станет, мелькнула у Сабрины мысль, если мы подружимся.

Встав, она протянула руку.

— Мне пора, а то Мадлен ждет. Спасибо за ланч и беседу. Надеюсь, мы будем встречаться чаще.

Клаудия поднялась одновременно с ней, и теперь они стояли, крепко держась за руки.

— «Чаще»— это слово мне нравится. Я скоро вам позвоню.

— Надеюсь, в следующий раз вы навестите меня. Миссис Тиркелл не знает французского, но, пожалуй, с удовольствием приготовит нам что-нибудь поесть.

— Спасибо, с удовольствием.

Сабрина неторопливо шла по улице. Лучи солнца пробивались сквозь тень молодой листвы кленов и вязов. Да, тень, подумалось ей. Обязательно нужно будет рассказать все Гарту. Весенний воздух был так нежен и напоен ароматами вспаханной земли, подстриженной травы, сирени и одуванчиков, что ее вновь охватило ощущение умиротворения, которое она испытала у Клаудии. Но к нему теперь примешивалось какое-то тревожное чувство. Обязательно нужно будет рассказать Гарту.

Она помахала рукой хозяину аптеки на другой стороне улицы, ненадолго остановилась, чтобы поздороваться с владельцем магазина «Камины Соренсона». Дойдя до следующего перекрестка, она встретила соседку, покупающую в магазине платье для внучки.

— По-моему, восемьдесят долларов — это дороговато, как вы думаете? — спросила соседка у Сабрины, остановившейся на пороге магазина. — Я хочу сказать, для трехлетней девочки дороговато.

— Очень впечатляющая цена.

— Дочь сказала бы, что я швыряюсь деньгами. Сами посудите, ну долго ли трехлетняя малышка проходит в этом платье? Но какое оно все-таки симпатичное, правда? У французов такие хорошие ткани, вот эта, например, из Прованса, и мне очень нравится.

— Тогда покупайте. Такие платья на самом деле шьют не для детей или их родителей, а для дедушек и бабушек.

— Вы хотите сказать, мы меньше других считаем деньги?

— А что плохого в том, чтобы тратить их на того, кто нам по-настоящему дорог?

— Ровным счетом ничего. Решено, беру. Спасибо, Стефани, я так рада, что вы оказались здесь.

Я тоже рада, что я здесь, подумала Сабрина, продолжая свой путь. Клаудия же говорила: я нашла свое место.

До «Коллектиблз» осталось идти еще полквартала, когда она увидела на углу улицы мальчишку. Он поддевал ногой и отшвыривал камешки. Похоже, он, кого-то ждал. Сердце у нее екнуло.