Павел Кашин. По волшебной реке
Шрифт:
В каждой песне всего одна строка может описать всю песню, и тут этой строкой является, конечно: «Пятнадцать лет похожий свет горел во мне».
Ты просыпаешься от шепота в спинеА на стене встает знакомый силуэтИ в той кромешной тишине едва горит сердечный светПятнадцать лет похожий свет горел во мнеИ в той кромешной тишине едва горит сердечный светПятнадцать лет похожий свет горел во мнеИ в эту ночь, все городаОсветит новая, при-новая звездаОна горит как путеводная звездаОна ведет тебя по темным городамЯ узнаю и тут и там в твоей небесной глубинеЕе по самым чистым отблескам во мнеЯ узнаю и тут и там в твоей небесной глубинеЕе по самым чистым отблескам во мнеИ в эту ночь, все городаОсветит новая, при-новая звездаУ Паланика есть книга, в которой брат с сестрой танцуют на тонущем корабле. Так вот, эта песня столь же красива, я считаю, как танец на тонущем корабле. А если на этом корабле есть еще и оркестр, который продолжает играть в этот момент, то это красиво вдвойне.
А ты проснулся и беги – я поменял тебе мозги Пока ты видел шоурил – я говорил с тобою Ты измерял с открытым ртом температуру за бортом Когда разверзшиеся гладь пошла гулять с тобою Влезали в шлюпки кто как мог, держали юбки между ног И не допетые хиты уже дослушали киты Ты боевит, но мягкотел, ты воевал, как не хотел Когда ты взял и улетел – я говорил с тобою Ты ухватился за штурвал, ты не хотел, но воевалКогда твой мозг ушел в провал – я говорил с тобоюВгрызались в шлюпки кто как мог, держали юбки между ногИ не допетые хиты уже дослушали китыА ты проснулся и беги – я поменял тебе мозгиПока ты видел шоурил – я говорил с тобою«Музыка» – это, по большему счету, просто инструкция, как писать песни. Меня же это спрашивали раньше несколько раз в день. Благо сейчас, кажется, наконец успокоились: просто сколько можно… Вы сначала успокойтесь, услышьте своей голос внутренний… И, конечно, это лучше всего делать часа в четыре, пять утра. Не зря все монахи, ламы обожают это время, когда открываются истины. Наверно, поэт – это единственная профессия, которой не обучают. Нет институтов. Я понимаю, что именно при институтах не учат, что там все равно есть свой институт внутренний. А у поэтов даже внутреннего института нет никакого. Ты просто либо поэт, либо не поэт. Мне кажется, что как раз моя «Музыка» может хоть немножко дать преставление, как осторожно нужно идти на свидание с музой.
Я ее написал, честно говоря, с образа одной девушки. Даже сам не понял, как, но она так нравится женщинам… Видимо, я воплотился в эту девушку и написал ее языком эту песню, которую я сам не понимаю. Это как если бы вдруг Высоцкий взял и на английском написал песню: получается весело.
Ты бежала по асфальту человеческой рекиТы сбивала пену бала, галуны и парикиТы хотела быть собою, помогать делиться кровьюТы хотела жить любовью без печали и тоскиНа тебя смотрели люди, пирамиды и гаргульиПо над жерлами орудий человеческие ульиТы хотела брать любовью – получалось только больюТы насиловала сцену раздеваясь изнутриТы вальсируя за цену одного – давала триКак резиновая пуля без ужимок и прелюдийА вокруг на мягких стульях в темноте сидели судьиЯ смотрел перед собою – посредине поля бояТы хотела быть судьбою, помогать делиться кровьюТы хотела жить любовью – получалось только больюИ разорванные ветром пеньюары и чулкиОсвещаясь мягким цветом нерастраченной тоскиКолыхались в потных мыслях не уверенных мужчинПо земле сновали люди без озрений и причинЯ смотрел на поле боя – я хотел бы быть с тобоюТы хотела быть судьбою, помогать делиться кровьюТы хотела брать любовью – получалось только больюТы бежала по асфальту человеческой рекиТы сбивала пену бала, галуны и парикиТы хотела быть собою, помогать делиться кровьюТы хотела жить любовью без печали и тоскиНа тебя смотрели люди, пирамиды и гаргульиПо над жерлами орудий человеческие ульиТы хотела брать любовью – получалось только больюЭто стариковское ворчание. Действительно, возможно, мне очень свезло, но когда появились первые синклеры – это первые компьютеры – мой друг-компьютерщик тут же закачал какую-то игрушку. Тогда я жил у него в квартире, и я сел играть в нее. Я проиграл всю ночь в эту игрушку довольно бестолковую, дурацкую. Утром он проснулся, пошел на работу, и я понял, что потерял целый день, потому что только сейчас лягу спать. Мне так обидно было за этот день: у меня болела шея, глаза, душа, и я понял, что больше никогда не сяду играть. Свое обещание я где-то сдержал, хотя иногда я могу открыть шахматы, которые являются полным аналогом трехмерных шахмат, и сыграть партию шахмат, но виртуального мира я так и не познал. И мне кажется, что мне свезло с этим очень сильно, потому что я вижу поколение девяностых годов, которым сегодня до двадцати семи лет. И я понимаю, что были лихие девяностые. Я не виню лихие девяностые: они были невероятно интересными, эти девяностые, и тогда выживали самые рисковые, крутые, фартовые, и все было возможно: стать президентом или погибнуть – все, что хочешь. Я думаю, что на то поколение больше всего влияло плохое образование тех годов, потому что со школами была большая проблема. А сегодня я понимаю, что нет, проблема не в образовании. Проблема в том, что как раз в девяностые к нам пришел Интернет. Это первые дети, которые родились, и уже в четыре-пять лет они жили в мире, где был Интернет, они не знали мира без него. Они даже не верили, что без Интернета можно жить, я так понимаю. Они до сих пор не верят, что без него жизнь возможна. Я не рискнул бы писать песни для сегодняшней молодежи, потому что я даже не могу представить, о чем можно написать песню. Я иногда слушаю, что они поют – и это другой язык. Так что «Виртуальный человек» – это просто для старичков успокоение, что, мол, не они одни так страдают от непонимания происходящего.
И каждый день и каждый часИ каждый чат и каждый блогИ каждую частицу насНаполнил виртуальный БогИ я решился на побегЯ разучился на бегуЯ виртуальный человекИ я так больше не могуЯ верю в каплю на стеклеЯ верю в запахи и сныЯ верю в кофе на столеЯ верю в запахи весныИ посреди медийных рекНа виртуальном берегуЯ виртуальный человекИ я так больше не могуИ каждый день и каждый часИ каждый чат и каждый блогИ каждую частицу насНаполнил виртуальный БогИ я решился на побегЯ разучился на бегуЯ виртуальный человекИ я так больше не могу«Люцифер» – это, конечно, образ Паганини, играющего на альте. Эту песню нужно слушать летом семнадцатого года – кругом дождь, слякоть, потоп. Потоп, да. Можно даже одно слово «потоп» оставить… Все танцуют и на альте играют для нас с вами.
И я иду во снеГлотая дождь и снегЛишь ты одна не знаешь обо мнеЧто я иду глотая дождь и снегИду к тебе во снеИ реки и мостыВ руинах темнотыО том, что я иду к тебе во снеО том, что я иду к тебе во снеНе знаешь только тыИ в мокрой темноте, среди небесных сферИграет на альте, влюбленный люциферВзлетает на мыски и тут же падут в низВлюбленные полки, небесных танцовщицИ я глотаю ночьГлотаю дождь и снегЛишь ты одна не сможешь мне помочьЛишь ты одна не сможешь мне помочьПрийти к тебе во снеИ реки и мостыВ руинах темнотыО том, что я иду к тебе во снеО том, что я иду к тебе во снеНе знаешь только тыИ в мокрой темноте, среди небесных сферИграет на альте, влюбленный люциферВзлетает на мыски и тут же падут в низВлюбленные полки, небесных танцовщицИ я иду во снеИ я иду во снеИ я иду во снеИ я иду во снеАльбом «Адмирабль» (2014 г)
«Радуга» – чудесная песня. Мне кажется, «Радуга» почти равна «Life is beautiful», потому что, вообще, в моем детстве радугой называли детские кружки, где детишки пели. В английской идиоматике «радуга» – это образ синей птицы, а «поймать радугу» – это поймать синюю птицу. И, мне кажется, этот образ такой красивый именно в русском, когда идиома не теряет красоты, а наоборот: находит, приобретает в дословном переводе – вот здесь иногда возникает волшебство. Вообще, поэзия – это несколько сотен способов достигнуть волшебства, один из них как раз при помощи перевода идиом на родной язык.
И в темноте бежит и смотрит, будто видит за верстуИ перед тем, как расшибиться, матерится на летуИ эти искры нам освещают небоНемного виски нас насыщают хлебомЯ где-то в мыслях и глубоко в душе тебя благодарюА ты беги и оседлай скорее радугу своюА ты беги и оседлай скорее радугу своюА ты беги и оседлай скорее радугу своюА ты беги…И каждый вздох дается с болью, с каждой новой высотойИ городок, где ты родился исчезает с темнотойИ эти лица стираясь смотрят в небоНемного виски нас насыщают хлебомМне это снится, но я в своей душе тебя благодарюА ты беги и оседлай скорее радугу своюА ты беги и оседлай скорее радугу своюА ты беги и оседлай скорее радугу своюА ты беги…«Ангел на свече» – выдающаяся песня: она мне до сих пор нравится. В какой-то момент я понял, что публике больше не интересно слушать мелодии в любом виде, я понял, что песни просто нужно начитывать. Я стал писать их просто как стихи со сложным ритмом, который не используется в песнях. И, о чудо! Когда я в первый раз исполнил «Ангел на свече», она очевидно была хорошо воспринята. В каком-то смысле это, наверно, было похоже на рэп, потому что куплет читался, а очень короткий припев пелся. Такая форма позволяет в одной песне петь сразу десять песен, потому что в одной фразе: