Чтение онлайн

То, что Кальдерой не нашел персонажа лучше Педро Жестокого на роль судьи и хуже графа Трастамарского на амплуа обвиняемого в пьесе, где подобные роли мог бы сыграть любой другой государь или предатель, что были в истории Кастилии, явно говорит о стремлении реабилитировать Педро Жестокого. Подобное стремление, конечной целью которого была защита трона и династии, ранее вдохновляло Лопе и Мон-тальван.

Менее чем через двадцать лет, еще при правлении того же Филиппа IV, теперь уже Морето проникнется подобным желанием в драме «Мужественный судия» — не самой лучшей из его драм. Но не только великие драматурги XVII века ставили перед собой задачу прославить Педро Жестокого и вывести его на сцену. Писатели менее известные, хотя в свое время и весьма популярные, пошли за ними следом и тоже постарались представить его как борца за справедливость и реформатора общества.

За исключением Андреса де Кларамонте, который в своем произведении «Не буду пить эту воду» втягивает Педро в запутанную любовную историю, но показывает его скорее в истинном свете, Белес де Гевара в «Сатане в Кантилане», Энрике Гомес в «К чему обязывает честь», Хуан де ла Ос в «Жане Паскале Горце» соревновались в снисходительности и даже в восхищении в его адрес.

Последний автор стоит того, чтобы рассказать о нем подробнее. Именно его перу принадлежат знаменитые истории о «Старухе с лампой» и «Сапожнике». Лопе уже упоминал их в «Приемах у короля Педро», а двести лет спустя они вдохновят испанских романтиков, в частности Сорилу и герцога де Риваса. Эти истории заслуживают особого внимания хотя бы еще и потому, что свидетельствуют о переменах в легенде о Педро. Такие изменения со временем и благодаря тому, что мы сейчас называем театральной рекламой, в итоге совершенно переписали историю и сделали общепризнанным народным мнением то, что начале было не более чем робкой попыткой оправдания со стороны нескольких сторонников.

Мы оказываемся в Севилье 1354 года, в тот момент, когда, избавившись от опеки Альбукер-ка, король играет в Гарун-аль-Рашида и каждую ночь носится в поисках приключений от одной таверны к другой. На углу улицы он ссорится с незнакомцем, бросает ему вызов и убивает его. Судебные приставы начинают расследование. Единственным свидетелем поединка была старая женщина, которая на почтительном расстоянии шла за ним при свете лампы candilejo, масляной лампы. Она не смогла разглядеть лица убийцы, но уточнила, что «его колени при ходьбе издавали странный звук». Этот небольшой физический недостаток вместе с другими уликами выдает короля. Педро очень благородно сознается в преступлении, за которое полагается обезглавить преступника. Чтобы соблюсти принцип его неприкосновенности и учесть требования закона, он приказывает, чтобы его гипсовую голову с короной поставили в нише на месте драки как искупительное напоминание, а старухе он дарит кошелек с золотом.

Другая история не менее любопытна. Один священник несправедливо обошелся с сапожником, который, пожаловавшись церковникам и не получив удовлетворения, нещадно избил своего противника. Арестованный и приговоренный к смертной казни за оскорбление духовного лица, он обращается к королю, который отменяет приговор и ограничивается тем, что запрещает вспыльчивому ремесленнику делать туфли в течение десяти месяцев. Еще более занимательна история «Рыцарей из Кабесона», основанная на неизвестной хронике, которую, возможно, около 1430 года написал капеллан Хуана II Кастильского.

В 1357 году, как известно, Педро осаждает замок Кабесона, где скрывались сторонники графа Трастамарского. Так как осада затянулась, десять молодых оруженосцев, одуревших от скуки, цинично требуют у коменданта крепости отдать им его жену и дочь, «чтобы развлечься с ними», а в противном случае они откроют ворота крепости кастильскому королю. Выслушав этот шантаж, комендант спрашивает мнение сведущих людей и церковников, которые, сославшись на поговорку: Permititur homicidium filii potius quam deditio [10] и на исторические прецеденты, высказываются по аналогии за то, чтобы все было принесено в жертву защиты замка. И несчастный комендант подчиняется…

Король Педро, узнав об этом, не может сдержать праведного гнева и просит коменданта обменять десять оруженосцев на десять своих идальго. Получив согласие коменданта, Педро приказывает четвертовать у себя на глазах этих молодых распутников, сжечь их останки и развеять пепел.

Суньига, добросовестный историк «Севильских хроник», обоснованно называет эти россказни глупыми и несерьезными. Но несмотря на это, Морето рассчитывает на легковерие публики, до сих пор готовой аплодировать государю, так благородно защищающему старых женщин, сапожников и отцов семейств.

Можно ли объяснить такое настойчивое стремление всех драматических авторов XVI и XVII веков представить короля Педро если не самым совершенным из правителей, то по крайней мере лучшим из деспотов желанием польстить королевской династии? Вероятно, нет, и прежде всего потому, что большинство этих авторов не раз доказывали свою независимость и мужество, а также потому, что ничто не говорит о том, что Карл V и его наследники беспокоились о доброй славе короля Педро так же, как это делала осторожная Изабелла. Для поддержания величия испанской короны это им было не нужно.

На самом деле авторы пьес, видимо, прислушались к чувству национальной гордости. Драматическое творчество этой эпохи, и в особенности произведения Лопе, в первую очередь глубоко национально. Объединение Испании, ее господство в Европе, ее военные успехи породили чувство гордости за страну и нацию, которое лучше всего выразил театр, постоянно прославляя героические деяния истории Кастилии и Арагона и величие их династий. Естественно, они стремились отмыть короля Педро от того пятна, которое легло на его память.

Легенда о борце за справедливость, перейдя от трудов историков к перу великих драматургов, накануне XVIII века получила распространение в народном сознании. Поднявшись еще на одну ступеньку, она неожиданно примет форму политической догмы.

В предыдущих главах мы видели, как внезапно во времена Хуана II, а затем Изабеллы Католической сложилась легенда о Педро Справедливом, что вызывало удивление у историков того времени. После нескольких лет затишья, приходящихся на царствование Карла V и Филиппа II, которых не интересовал второстепенный, на их взгляд, персонаж, сторонники короля Педро, поддерживаемые Филиппом IV, с новой силой возобновили его оправдание. Этим занялись придворные, желавшие воспользоваться возможностью прославить абсолютизм и принципы монархии.

В то же время литераторы и драматурги, безусловно не из-за желания пересмотреть историю, а скорее из стремления поэксплуатировать отличную романтическую тему, способную прославить национальное чувство, берутся за образ короля Педро, придают ему новые черты, возвеличивают и в итоге навязывают новые представления публике, которую обычно легче увлечь вымыслом, чем правдой.

Таким образом, общественное сознание сделало решительный шаг: ныне оно видит в Педро государя, подвергшегося несправедливым нападкам авторов исторических хроник, а его так называемая жестокость теперь кажется лишь выражением вряд ли достойных осуждения мудрости и прямолинейности.

XVIII век пошел еще дальше. В угоду свойственному этой эпохе образу мысли он не ограничится версией борца за справедливость, а сделает из него ревнителя народных свобод, защитника слабых и угнетенных. Педро станет трагическим образом борца за государственные интересы, столкнувшегося с тиранией аристократии, от ударов которой он в итоге и погибнет. Очень многие писатели XVIII века с энтузиазмом и страстью использовали подобный образ, а Вольтер напишет «Дона Педро», где речь в защиту короля перерастет в панегирик.