Чтение онлайн

— Смотри фб, — говорю я и отключаюсь.

Закуриваю — ну понятно. Пинаю ногой раздавленную улитку к АГСу, спотыкаюсь и бреду к светлому прямоугольнику выхода.

Фотка ладони улетает. И мало кто в тот момент об этом думает: ее электронная копия падает в память покоцанного китайского смартфона и потом, год спустя, попадется мне на глаза.

А я все еще не могу привыкнуть к грязным рукам. Иногда так странно… Оттираю их, изводя ужасающее количество влажных салфеток, и все равно — бесит это.

А хотя… Похеру.

Спустя полчаса.

Едем. Трясемся в машине. Вася рулит, я привычно смотрю налево. Сзади, между сиденьями, два пакета с едой из магазина, рюкзак с бумагами, отвоеванная у рависта дополнительная накладная на стволы к зушке. Нам бы эта зушка очень не помешала на терриконе, но мы даже не просим ее: во-первых у нас нет спеца по ней, а во-вторых, все стволы настолько изношены, что попасть из нее куда-то будет чрезвычайно трудно. Еще в багажнике лежат четыре ящика с Б-32 на ДШКМ. Роль подлокотника в белом лэндровере выполняет ГП-25, закрепленный на отдельной рамке, а под ним — подсумок на пять ВОГов. Под потолком заткнуты четыре магазина-тридцатки на пять-сорок-пять, моторола с выкрученной на максимум громкостью и грязная бумажка — ксерокопия военного техпаспорта на этот лэндровер. Говорят, какие-то новые пропуска придумали, для поездок после шести вечера. Та куда нам ездить вечером? Да и кого бояться? В Новотроицком ВСПшников в жизни не было, а в Волноваху недавно вечером Мастер скатался, на поезд одного из наших отвозил. В «отгулы». Вернулся, как ни странно, довольный. Сказал — ВСП остановило, но не доебалось, а так, пораспрашивало и отвяло. Я ему посоветовал в следующий раз гранату из подствольника вытаскивать, как в город едет. Мастер недоуменно спросил: «Зачем?» Я не нашелся, что ответить.

Вася крутит руль и о чем-то думает. Молчим, рычит дизель, тянет машину на военной соляре.

— Вася, — говорю я, отвернувшись. — Надо что-то делать.

— С чем? — Вася лениво поворачивает ко мне голову. О, вот и Новогнатовка.

— Со всем этим. С мрачняком. Все устали, собачатся на ровном месте. Бетон с кем-то по телефону поговорил, потом взял молоток, гвозь-стопятидесятку и прих.ярил смартфон к бревну. Насквозь.

— Понимаю. Не понимаю только — как.

— Отпуска надо, других вариантов нет.

— Сейчас? Когда только два блиндажа есть, и то — в один накат?

— Да. Сейчас. Посыпятся люди.

— Хм. Комбат не подпишет. Позиция не боеготова.

— Помнишь, комбат говорил, что в своей роте ты решаешь всё? Вот и решай. Скажи ему, мы справимся.

— Точно справимся? Ты уверен?

— Других вариантов нет.

— График отпусков ты напишешь?

— Слууушай. А давай, как в прошлый раз. Розыгрыш, бумажки с именами, ну и так далее. Азарт, все дела.

— И еще идея есть. Праздник надо.

— Какой? — Идея с праздником мне в корне неясна, но это нормально, я не самый сообразительный человек в Збройних Силах.

— Да любой. Неважно. Смотри. Столы поставим. Хорошей хавки купим, так, чтобы не готовить, не еб.ться со всем этим. Ну, максимум салат порубаем. Посидим всей ротой. Подгадаем так, чтобы на смену нарядов попасть.

— Я водки куплю. Сам. Лично. Продавщица охренеет.

— А и купи. Только так, в меру. Чтоб не пьянка была, а військове таїнство.

— Ну, я понял.

— И так, культурно. С подготовкой, с тостами.

— О, речь двинешь, людей поблагодаришь, — мне идея нравится все больше и больше.

— Ага. И отпуска можно разыграть сразу.

— Надо не забыть «вход-выход» подать, я забыл в этот раз.

— Та да. Кстати, ты Талисмана будешь подавать? Шо он там?

— Звонил сегодня, говорит, в больничке тоска смертная, и бухают там крепко.

— Так шо, много он в бабках потеряет? У нас четыре-двести за месяц, он проваляется не меньше недели… Около штуки в минусе?

— Нет, Вася, — мы поворачиваем в сторону Бугаса, джип наклоняется на повороте, цепляясь резиной за грязный асфальт, и я придерживаю пулемет. — Не буду я его подавать. Типа забуду. Неправильно это. Если узнают, ну нехай меня на премию вставляют, ты типа не при делах.

— Хуйня, прорвемся, — наконец-то улыбается Вася. — Згоден, не подавай.

— По пьянке решили?

— По таинству. Продукты с общака, бухло, чтоб наши непьющие не обиделись — с меня.

— С нас.

— Ох, ты ж ни хера себе, вот это щедрость.

— Цени, пока я жив.

— Та шо с тобою сделается? И вообще, заебал шутить на эту тему.

— Ты же знаешь, — я откидываюсь на спинку и тоже улыбаюсь, — я заколдованный. Я ж местный.

— Жене ты тоже так говоришь?

— Жене я говорю: «Я нахожусь в Збройних Силах України, самом тяжеловооруженном месте нашей страны. Ну что со мной может случиться?»

— И шо, верит?

— Ну, так я же еще жив, — и мы оба смеемся, выруливая среди домов на трассу «Донецк — Мариуполь». Мы уже рядом, «дві пісні — і вдома».

Вечер, привычная порция мин валится на наш взводный опорный пункт. Мы привычно сидим в блиндажах, эспэшки привычно наблюдают. Ответки привычно нет. Мы не знаем почему, нам никто не потрудился это объяснить, но нам уже, похоже, все равно. Кто мы такие, здесь, между огнями городов и сел?

Очень важно не спиться. Не зааватарить вгорькую на несколько дней-недель-месяцев, стукаясь головой об одну и ту же картину — вечер, камни, пулеметы и тусклая полоска горизонта.

Горизонт.

Он узок, нет? Ну, если смотреть только от себя. Как мне? Хорошо ли мне? Тепло ли спится? Досыта ли я ем? Не болит ли у меня ножка? Ручка? Спинка?

Я, я, я. Сосредоточенность на себе, любимом, дорогом, единственном. Досидеть, дослужить, вернуться (почему мне постоянно желают вернуться? Я в армию пошел, чтоб тут же вернуться?). Три зарплаты до дембеля, две, одна. Подсчеты, ожидания, взвешивания.

Да пошло оно все…

Мобилизованная армия стоит здесь и сейчас. Моя любимая аналогия — тонкая красная линия растянута по полям, незасеянным уже третий год, по холмам, по голой пока зеленке, по пыльным каменным терриконам, про промке, по кривым разбитым улицам привычных городов, тех, названия которых я знал всю жизнь и ни черта не придавал им значения. Гнущаяся, не рвущаяся, гибкая, уставшая…

Да, мы устали. Черт побери, мы провели здесь быструю осень, мы провели здесь холодную, снежную, часто вязкую зиму, мы вошли в весну в холодной грязи палаток и с кирками, вбивающимися в гранит ледяных глыб, копай блиндаж, пехота, копай позицию, копай, носи бэка ночью, смотри в теплак, шевели заледеневшими пальцами, пытаясь прикурить помятую сигарету, давай, дорогой, давай. Ты знаешь, мы знаем, все знают — мы не первые волны, служить нам не год, а дольше, мы стоим здесь, иногда делая маленький, крохотный шажок вперед.