Чтение онлайн

Вернувшись в Ленинград, мы не узнали своего родного города — так он изменился за годы войны. Как-то весь потемнел, дома выглядели облезлыми, грязными. Даже Нева не казалась такой прекрасной, как прежде. В душе — боль утрат, в жизни — сплошные житейские невзгоды. Моя квартира на Мойке пропала, как и квартира моих родителей на улице Чайковского — мать умерла в блокаду от голода, отец еще раньше от туберкулеза легких. Погиб на фронте старший брат Александр. Второй брат Иван прошел всю войну и, к счастью, остался жив, выпрыгнув из горящего танка. Тяжело болели после блокады сестры. Пропала квартира родителей жены — ее отца, морского офицера, убили какие-то мародеры, разграбившие всю обстановку. Погиб на фронте на Синявских болотах под Ленинградом единственный брат жены…

Нас поселили вдали от центра, на улице Благодатной, в доме, где жили почти все футболисты «Динамо». Поселили в коммуналке, хотя при переходе мне, коренному ленинградцу, обещали отдельную квартиру с учетом состава семьи, не говоря уже о моем положении ведущего игрока в команде. Потом выяснилось, что произошла подмена документов при решении квартирного вопроса, к которой приложили руки мои бывшие коллеги из довоенного «Динамо», занявшие теперь административные посты в этом обществе.

Неузнаваемо изменился стадион «Динамо» — стал каким-то неуютным, «чужим». Поле было совсем заброшено, газон крайне низкого качества. Изменились и болельщики — значительная часть старых ленинградских поклонников кожаного мяча погибла на фронтах или в блокаду. Восстанавливать Ленинград приехали совершенно новые люди из разных мест страны. Но самое главное — изменилась сама команда. По уровню мастерства она была средней. Вновь приходилось брать на себя роль лидера и дирижера, спасать престиж Бутусова. Считая здесь неуместной излишнюю скромность, скажу, что равных мне по мастерству игроков в команде не было. Многие молодые футболисты талантом не блистали, а Бутусов с присущей ему резкостью высказывал свое мнение им прямо в лицо.

Так, футболисту Собакину он говорил:

— Из собаки льва не сделаешь!

Но за неимением лучшего, тренеру приходилось мириться и с таким составом.

По возрасту я был старше всех, но по физическим кондициям не уступал молодежи, а по технике, разумеется, превосходил. И прежде всего потому, что по-прежнему много работал с мячом, бегал кроссы, свято соблюдал спортивный режим. Ну, а психологический настрой на игру у меня всегда был на высоком уровне. Любил перед игрой послушать музыку, пошутить. Это помогало освобождаться от нервного напряжения. Михаил Бутусов всегда приводил меня в пример молодым игрокам, которые часто «перегорали» еще до начала матча. Для поднятия настроения на сборах, случалось, я брал в руки гитару, под аккомпанемент которой пели мои партнеры.

Ленинградское «Динамо» той поры, несмотря на все усилия тренеров, оставалось заурядным коллективом. Эпизодически, правда, кое-что получалось. Так, запомнилась победа в 1950 году над «Зенитом», в воротах которого стоял Леонид Иванов. Пропустив четыре мяча, он в сердцах бросил на землю перчатки и сказал:

— Все, бросаю играть!

Или встреча с московскими одноклубниками, которые в последние годы моих выступлений в ленинградском «Динамо» ни разу у нас не выиграли. Матч проходил в Москве. Я плохо себя чувствовал и решил было ограничиться выступлением в дубле. Мы выиграли, а я забил гол в ворота молодого Льва Яшина. Однако Бутусов упросил выступить меня на следующий день и в основном составе. Мы непрерывно атаковали:

«Нападение, возглавляемое хорошо игравшим П. Дементьевым, все чаще и чаще подходило к воротам хозяев поля. Трижды Хомич брал, казалось бы, безнадежные мячи».

В один из таких моментов слышу, как Владимир Ильин говорит с раздражением своему полузащитнику Леониду Соловьеву:

— Что ты его не можешь удержать — ведь ему почти 40 лет!

Слово «ветеран» все чаще сопровождало даже самые хвалебные отзывы о моей игре. Я и сам понимал, что когда-то придется покинуть поле. Поэтому еще в 1948 году поступил в школу тренеров при Институте имени П. Ф. Лесгафта и успешно закончил ее в 1951 году, получив диплом тренера по футболу и хоккею.

И вот наступил момент, когда мне больше играть просто не захотелось. Футбол всю жизнь был для меня игрой, а не работой. Для игры, для творчества нужен был соответствующий душевный настрой, а мелкие уколы завистников и недоброжелателей в команде и прессе отравляли радость. Вот один из таких газетных перлов: «Прекрасно играл П. Дементьев, отрешившийся, наконец, от индивидуальщины. Его подачи были точны и своевременны, а сам он подвижен и всегда на нужном месте». В этой заметке отношение к индивидуальной игре выражено еще в мягкой форме, бывало, ругали за мое индивидуальное мастерство и похлеще. Поэтому я сказал Бутусову:

— Все, Михал Палыч, больше не хочу играть!

Он стал уговаривать:

— Я поеду в горком, заставлю дать распоряжение злопыхателям-журналистам не травить тебя!

Но я отказался. В полуфинале Кубка СССР 29 октября 1952 года я провел свою последнюю официальную встречу — против «Торпедо». Ушел скромно и незаметно, без торжественных проводов и подарков. Лишь пять лет спустя, в 1957 году, был награжден вторым орденом «Знак почета».

Что касается ленинградского «Динамо», то через год после моего ухода оно было расформировано в связи с неудовлетворительной игрой в чемпионате СССР. Имеется немало объективных причин для такого конца, но многие считают, что решающее значение имел мой уход:

«В нашем футболе был когда-то игрок, не похожий на всех футболистов своего времени и не нашедший преемника в будущем. Имею в виду ленинградского форварда Петра Дементьева, знаменитого «Пеку», воспетого многими перьями своего времени. После ухода Петра Дементьева ленинградский футбол многое потерял и, как известно, не может восстановить своих позиций до сих пор. Конечно, в связи с утратой футбольным Ленинградом своих былых позиций называют много других причин — и причин немаловажных! Однако ничего не поделаешь, и роль отдельного игрока — Дементьева или Федотова, Боброва или Нетто, Яшина или Пеле, Диди или Чарльтона, Эйсебио или Гарринчи — словом, роль яркой личности в коллективной футбольной игре тоже необычайно велика, и потеря ее подчас бывает невосполнимой». (А. Галинский. «СССР? Англия?» // «Сельская молодежь», 1970, № 3).

Мог ли я еще выступать в составе команды? Безусловно. Приведу хотя бы такой пример. В 1952 году ленинградское «Динамо» провело товарищеский матч со сборной СССР, готовившейся к отъезду на Олимпийские игры. Мы выиграли у сборной 3: 0.

«И все — и зрители, и игроки, и спортивные комментаторы признали, что лучшим на поле был Петр Дементьев, а ему было тогда 39 лет. Остроумнейшие финты, неисчерпаемая изобретательность, виртуозное искусство обработки мяча, головокружительные обманные движения делали Петра Дементьева опаснейшим форвардом» — так писал Лев Кассиль, присутствовавший на этом матче, в статье «Правда о Пекиных бутсах» («Физкультура и спорт». 1963. № 3).

Я ушел, отнюдь не сказав своего последнего слова.

Уход из спорта остро переживают все спортсмены, вдвойне тяжелее — мастера высокого класса. Именно так воспринял его я. Не соглашусь, однако, с теми, кто спортивные возможности связывает с возрастом. Многочасовые интенсивные тренировки, строгое соблюдение режима позволяют значительно продлить сроки активной спортивной жизни. Я мог бы принести футболу еще немалую пользу.

Но в ленинградский «Зенит» — единственную тогда в городе команду мастеров — меня не пригласили даже на роль консультанта по вопросам технической подготовки, не говоря уже о должности тренера. Я был беспартийным, а от этого зависело многое, если не все, даже в спорте. В бытность мою игроком ленинградского «Динамо» наш политрук Базовский (тогда в командах были такие должности), относившийся ко мне с большим уважением, вместе с вратарем Грищенко предлагал дать мне рекомендации в партию. Он говорил, что в этом случае я получу любую должность, но я отказался, считая, что не стоит смешивать спорт с политикой и что главное — быть настоящим мастером в своей профессии. Я не подозревал, что такой отказ означает: «Прощай, большой футбол!»