Чтение онлайн

О, как страшно изменился остроглазый, энергичный товарищ губернского прокурора! Казалось, в его теле не осталось ни единой кости - он был сгорблен, плечи обвисли, руки безвольно лежали на коленях. Часто моргающие глаза смотрели безо всякого выражения, а губы все шевелились, шевелились, лепеча бесчисленные, постепенно затухающие извинения.

– Господи, что с вами стряслось!
– в ужасе вскричала Лисицына, забыв обо всех своих хитроумных планах.

Идя и седьмой коттедж, Полина Андреевна была готова к тому, что Матвей Бенционович, которому и раньше доводилось видеть ее в обличье "московской дворянки", узнает старую знакомую, и придумала на этот случай правдоподобное объяснение, но теперь стало ясно, что опасения на сей счет напрасны. Бердичевский медленно перевел взгляд на молодую даму, прищурился и вежливо сказал:

– Со мной стряслась очень неприятная вещь. Я сошел с ума. Извините, но с этим ничего нельзя поделать. Мне, право, ужасно стыдно. Извините, ради Бога...

Коровин подошел к больному, взял безвольную руку за запястье, пощупал пульс.

– Это я, доктор Коровин. Вы не могли меня забыть, мы виделись только нынче утром.

– Теперь я вспомнил, - медленно, как болванчик, покивал Бердичевский.
– Вы начальник этого заведения. Извините, что сразу вас не узнал. Я не хотел вас обидеть. Я никого не хотел обидеть. Никогда. Простите меня, если можете.

– Прощаю, - быстро перебил его Донат Саввич и, полуобернувшись, пояснил спутнице.
– Если его не останавливать, он будет извиняться часами. Какие-то неиссякаемые бездны вселенской виноватости, - Наклонился к пациенту, приподнял ему пальцами веко.
– М-да. Опять скверно спали. Что, снова ВАСИЛИСК?

Матвей Бенционович, не шевелясь и даже не попытавшись закрыть оттопыренное веко, заплакал - тихо, жалостно, безутешно.

– Да. Он заглядывал ко мне в окно, стучал и грозил. Он приходит красть мой разум. У меня и так почти ничего не осталось, а он всё ходит, ходит...

– Сначала я разместил его вон на том диване, - показал Коровин в темный угол.
– Но ночью в окно господину Бердичевскому повадился стучать Черный Монах. Тогда я велел стелить наверху, в обсерватории. Две ночи прошли спокойно, а теперь, видите, у Василиска выросли крылья, уже и второй этаж ему нипочем.

– Да, - всхлипнул товарищ прокурора.
– Ему все равно. Я закричал формулу, и он отодвинулся, растаял.

– Все ту же? "Верую, Господи"?

– Да.

– Ну вот, видите, вам нечего бояться. Это Василиск боится вашей магической формулы.

Бердичевский дрожащим голосом прошептал:

– Ночью он придет снова. Украдет последнее. И тогда я забуду, кто я. Я превращусь в животное. Это доставит вам массу неудобств, ведь вы не ветеринар, вы не лечите животных. Я заранее прошу меня извинить...

– М-да, - вздохнул Донат Саввич, обескураженно потирая подбородок. Можно, конечно, дать на ночь морфеогенум, но неизвестно, что ему привидится во сне. Возможно, что-нибудь и похуже... Что же делать?

Сердце Полины Андреевны разрывалось от сочувствия к больному, но как ему помочь, она не знала.

– Морфеогенум - чушь, - пробурчал Лямпе.
– Ко мне. И очень просто. Вдвоем. Мне все равно, ему нестрашно.

– Постелить ему у вас в спальне? Вы это хотите сказать?
– встрепенулся Коровин.
– Что ж, если он не возражает, возможно, это выход.

– Эй, вы!
– крикнул физик Бердичевскому, будто глухому.
– Хотите у меня? Только храплю.

Больной суетливо зашарил по подлокотникам, поднялся из кресла, замахал руками. Слезливая апатия вдруг сменилась чрезвычайным волнением:

– Очень хочу! Я буду вам необычайно, беспрецедентно признателен! С вами спокойно! Храпите сколько угодно, господин Лямпе, это даже еще лучше! Я вам так благодарен, так благодарен!

– Черта ли мне в благодарности!
– грозно крикнул Лямпе.
– А террор вежливостью - выгоню!

Матвей Бенционович попробовал было извиняться за свою вежливость, но физик прикрикнул на него еще решительней, и больной затих.

Когда доктор и его гостья стали прощаться, свихнувшийся следователь робко спросил госпожу Лисицыну:

– Мы не встречались прежде? Нет? Извините, извините. Я, должно быть, ошибся. Мне так неловко. Не сердитесь...

Полина Андреевна от жалости чуть не разревелась.

Скандал

На обратном пути госпожа Лисицына выглядела печальной и задумчивой, доктор же, напротив, кажется, пребывал в отменном расположении духа. Он то и дело поглядывал на свою спутницу, загадочно улыбаясь, а один раз даже потер руки, словно в предвкушении чего-то интересного или приятного.

Наконец Донат Саввич нарушил молчание:

– Ну-с, Полина Андреевна, я исполнил вашу просьбу, показал вам Лямпе. Теперь ваш черед. Помните уговор? Долг платежом красен.

– Как же мне с вами расплатиться?
– обернулась к нему Лисицына, отметив, что глаза психиатра хитро поблескивают.

– Самым необременительным образом. Оставайтесь у меня отужинать. Нет, право, - поспешно добавил Коровин, увидев тень, пробежавшую по лицу дамы. Это будет совершенно невинный вечер, кроме вас приглашена еще одна особа. А повар у меня отличный, мэтр Арман, выписан из Марселя. Монастырской кухни не признает, на сегодня сулил подать филейчики новорожденного ягненка с соусом делисьё, фаршированных раковыми шейками судачков, пирожки-минь-он и много всякого другого. После я отвезу вас в город.

Неожиданное приглашение было Полине Андреевне кстати, но согласилась она не сразу.

– Что за особа?

– Прекрасная собой барышня, весьма колоритная, - с непонятной улыбкой ответил доктор.
– Уверен, что вы с ней друг другу понравитесь.

Госпожа Лисицына подняла лицо к небу, посмотрела на выползавшую из-за деревьев луну, что-то прикинула.

– Что ж, фаршированные судачки - это звучит заманчиво.

Не успели сесть за стол, сервированный на три персоны, как прибыла "колоритная барышня".

За окном послышался легкий перестук копыт, звон сбруи, и минуту спустя в столовую стремительно вошла красивая девушка (а может быть, молодая женщина) в черном шелковом платье. Откинула с лица невесомую вуаль, звонко воскликнула:

– Андре!
– и осеклась, увидев, что в комнате еще есть некто третий.

Лисицына узнала в порывистой барышне ту самую особу, что встречала на пристани капитана Иону, да и красавица вне всякого сомнения тоже ее вспомнила. Тонкие черты, как и тогда, на причале, исказились гримасой, только еще более неприязненной: затрепетали ноздри, тонкие брови сошлись к переносице, слишком (по мнению Полины Андреевны даже непропорционально) большие глаза заискрились злыми огоньками.