Чтение онлайн

Догадка очень скоро подтвердилась. Пришел хозяин дома, а похоже, что и всего аула - длиннобородый старик в мерлушковой папахе, обвязанной чалмой, и почему-то в полном вооружении. Неужто так и ходит дома с шашкой, кинжалом и револьвером в кобуре?

Главный черкес сказал, что зовут его Даниэль-бек и что "княгине" дадут на ужин чурек и козье молоко. По-русски он говорил на удивление чисто и правильно, с совсем небольшим акцентом.

Полина Андреевна очень испугалась того, что она "княгиня".

– Я не княгиня!
– воскликнула она.
– Вы ошибаетесь!

Старик расстроился.

– Муса сказал, княгиня. Платье шелковое, лицо белое. А кто ты такая? Как тебя зовут?

– Я паломница. Пелагия... то есть, Полина Лисицына.

Даниэль-бек учтиво поклонился - только что ногой не шаркнул и ручку не поцеловал.

– Муж твой кто?

– У меня нет мужа. _

"Я монахиня", хотела она добавить, но как докажешь?

– Плохо, - поцокал языком бек.
– Старая девка уже, а мужа нет. Потому что совсем тощая. Но жениться все равно надо. Пусть тебе отец жениха найдет.

– У меня нет отца.

– Брат пускай найдет.

– И брата нет.

Хозяин закатил глаза к небу - его терпение было на исходе.

– Мужа нет, отца нет, брата нет. А кто за тебя будет выкуп платить? Дядя?

Это прозвучало настолько странно, что Пелагия в первый момент опешила и лишь потом поняла: он и вправду имеет в виду дядю.

В самом деле, есть ли на свете кто-нибудь, готовый заплатить за нее выкуп? Разве что владыка Митрофаний. Но он далеко.

– Дяди тоже нет, - уныло ответила она, чуть не всхлипнув от жалости к себе.
– Может быть, так, без выкупа, отпустите? Заложников брать грех, и по нашей религии, и по вашей.

Даниэль-бек удивился.

– Почему грех? Я мальчик был, мой папа [это слово он произнес смешно как бы по-французски, с ударением на последнем слоге: papa ] был большой наиб у Шамиля. Русские взяли в аманаты Джемал-ад-дина, Шамилёва сына, и меня. Джемал-ад-дин в Пажеский корпус попал, я в Кадетский корпус. Там русский язык выучил и еще много всякого. Но мой papa храбрый был. Взял в аманаты русская княгиня с сыном, на меня поменял. А сын Шамиля в плену у царь Николай много лет был. Видишь, и русские аманатов берут. Я тоже беру. Иначе чем жить? Жены, дети кормить надо?
– Он тяжело вздохнул.
– Если у тебя мужа, отца, даже брата нет, нехорошо большой выкуп брать. Десять тысяч франков пусть русский консул шлет - и езжай, куда тебе надо. Завтра будешь консулу письмо писать: "Ай-ай-ай, присылай скорей десять тысяч франков, не то злой башибузук будет мне палец резать, потом ухо резать, потом нос".

– Правда будете?
– вся сжалась Пелагия.

– Нет, только палец. Самый маленький.
– Он показал мизинец левой руки.
– Пальцев много, один не жалко. Через две недели, если консул деньги не пришлет, отправлю ему твой маленький палец. Э, э, зачем белая стала? Боишься пальчик резать? Купи у кого-нибудь из наших, за маленький палец недорого возьмут.

– Как это "купи"?
– пролепетала несчастная пленница.

– Консул тебе пальцы целовал?
– спросил бек.

– Н-нет...

– Хорошо. Не узнает. Женщина или мальчик отрежут свой палец, а консул не поймет, подумает твой. Если женщина - свое платье ей дай, рада будет. Если мальчик, купи хорошее седло или серебряный кинжал.

– А вдруг консул все равно не даст денег? Мы ведь с ним даже не знакомы...

Старик развел руками.

– Если и после пальца не пожалеет тебя - выдам замуж. За Курбана, у него жена померла. Или за Эльдара, у него жена совсем плохая, болеет, ему вторая нужна. Успокойся, женщина, чего тебе бояться?

Но Полина Андреевна не успокоилась. Во-первых, замуж выходить ей было никак нельзя, монашеский обет не позволял. А во-вторых, надолго застревать в этом разбойничьем логове в ее планы совершенно не входило. Время уходило, драгоценное время!

– Письмо будем завтра писать, - сказал Дани-эль-бек на прощанье. Сейчас некогда. Едем уляд-элъ-мот грабить.

– Кого грабить?

Он вышел, не удостоив ответом.

Через несколько минут донесся топот множества копыт, а потом сделалось тихо. Пелагия осталась наедине со своим отчаянием. Так до рассвета и промаялась, а когда в щели ставен начал проникать блеклый рассвет, в деревне грохнул выстрел, и с разных сторон закричали женщины.

Что там происходило?

Полина Андреевна приникла ухом к двери, но понять что-либо было трудно. Выстрелили еще несколько раз, причем показалось, что звуки доносятся откуда-то сверху. Женщины покричали-покричали и перестали. Наступила полная тишина, изредка прерываемая одиночными выстрелами.

Полтора часа спустя во дворе раздались шаги. Лязгнул засов.

Она ожидала увидеть Даниэль-бека, но на пороге стоял Салах, рядом с ним одна из вчерашних женщин.

– Пойдем, - сказал палестинец, нервно шмыгнув носом.
– Я тебя поменял.

– На что?

– Евреи дадут беку войти свой дом, за это бек тебя пускает.

Пелагия ровным счетом ничего не поняла, но палестинец взял ее за руку и потянул за собой.

В ауле создалась ситуация, которую шахматист Бердичевский назвал бы патовой.

В каменной башне засели коммунары. Оттуда просматривались и простреливались дворы, улицы, все подходы к деревне, поэтому женщины и дети попрятались по саклям, а джигиты залегли вкруг холма. Несколько раз пытались подобраться ближе, но тогда Магеллан начинал стрелять из своей оптической винтовки - клал пули близко, для острастки.

Когда стало ясно, что черкесы не могут в деревню войти, а евреи из нее выйти, из башни вышел парламентер - Салах. Ему было поручено передать Ультиматум: черкесы должны вернуть всё похищенное и выплатить штраф, тогда евреи уйдут.

Даниэль-бек сказал, что говорить с человеком, у которого на горле ошейник, не будет, а будет говорить с беком евреев, только для этого ему нужно войти в собственный дом, потому что уважаемым людям не пристало вести переговоры в кустах, словно двум шакалам.

– Я сразу понял, - гордо рассказывал монахине Салах.
– Он хочет смотреть, живы его жены и дети или нет. И говорю: хорошо, бек, но за это пусти русская княгиня.

– Ну почему "княгиня"?
– простонала Полина Андреевна.
– Если победят черкесы, теперь десятью тысячами франков мы не отделаемся.

Они сидели в доме Даниэль-бека, ждали, когда прибудет хозяин.

Вот он и показался: медленно ехал по улице, держа обе ладони на виду. Лицо старого разбойника было совершенно неподвижным, белая борода слегка колыхалась на ветру.