Чтение онлайн

– Наши волынские мужички, у которых в лексиконе намешано двунадесять языков, говорят: "Загнали волка в кут, там ему и капут". Не вешайте свой кривой нос, господин Бердичевский. Ночь впереди длинная, вас ожидает много интересного. Сейчас спустимся в подвал, и я покажу вам секретную часть моей коллекции, самую интересную. Там не те экспонаты, что я купил, а те, что создал сам.

Присовокупить вас к коллекции не смогу - сами видели, у меня только женщины. Разве что какой-нибудь небольшой кусочек, в порядке исключения?

Допрос с пристрастием

Глядя на вытянувшееся от ужаса лицо пленника, граф зашелся в приступе своего квохчущего, застывшего смеха.

– Нет, не тот кусочек, о котором вы подумали. Это было бы кощунством по отношению к мужскому телу. Иносан, друг мой, как тебе экспонат "еврейское сердце"? В банке со спиртовым раствором, а?

Кеша не ответил, только судорожно дернул узел галстука.

Чарнокуцкий же подошел к столу, взял из вазы персик, любовно погладил его бархатную щечку.

– Нет!
– продолжал веселиться он.
– Есть идея получше! Фунт жидовского мяса!
– И продекламировал с безупречным итонским выговором.
– "Equal pound of your fair flesh, to be cut off and taken in what part of your body pleaseth me"*. Я даже предоставлю вам выбор, не то что Шейлок бедному Антонио. Откуда предпочитаете?

< *"Фунт вашего прекраснейшего мяса, чтоб выбрать мог часть тела я любую и мясо вырезать, где пожелаю" (пер. Т. Щепкиной-Куперник)>

Матвей Бенционовкч не умел так красиво говорить по-английски, а потому ответил по-русски:

– Мне подачек не надо. Пусть будет, как в вашей юдофобской пьесе "сколь можно ближе к сердцу".

Расстегнул пиджак и похлопал себя по левому боку, где в жилетном кармане лежал "подарок от фирмы", однозарядная капсюльная безделушка с дулом ненамного толще соломинки. Что ж, утопающий, как известно, хватается и за соломинку.

Именно так прокурор и поступил - схватился за пистолетик, да так яростно, что сломал о курок ноготь на большом пальце.

– Это что такое? Клистирная трубка?
– ничуть не испугался граф. Что-то маловата.

В эту секунду с Бердичевским случилась удивительная метаморфоза - он вдруг совершенно избавился от страха и впал в чудовищную, небывалую для себя ярость. На то была своя причина.

Мы уже упоминали о перемене, произошедшей в характере этого мирного и даже боязливого человека в результате нежданной влюбленности, однако в данный момент искрой, от которой приключился взрыв, послужило обстоятельство куда менее романтическое. Дело в том, что Матвей Бенционович всегда чрезвычайно мнительно относился к своим ногтям. Микроскопический заусенец или, не дай бог, трещинка совершенно выводили его из равновесия, а пресловутое "ногтем по стеклу" повергало в дрожь. Обязательная гигиеническая операция, которую цивилизованная часть человечества производит над своими ногтями раз в четыре дня, была для Бердичевского мукой, особенно в заключительной своей фазе, предполагающей обработку пилкой. А тут от ногтя отломился целый кусок и торчал самым отвратительным образом! Эта маленькая неприятность, сущий пустяк по сравнению с ситуацией в целом, оказалась последней каплей: у статского советника потемнело в глазах от лютой злобы, страх уступил место остервенению.

– Это жилетный пистолет!
– прорычал Матвей Бенционович, наливаясь кровью.
– Незаменимая вещь при нападении ночного грабителя! Обладает поразительной для такого калибра убойной силой!

Граф чуть-чуть поморщился.

– Филип, отбери у него эту мерзость.

Тут бы и пальнуть в подлого аристократа, продемонстрировать ему замечательные качества оскорбленного пистолета, но прокурору вспомнилось, как приказчик из оружейного магазина предупреждал: "Конечно, при расстоянии более двух саженей убойность ослабевает, а с пяти саженей и вовсе нечего зря патрон тратить".

До магната было не пять саженей, но, увы, и не две.

Посему Бердичевский резво скакнул в сторону и наставил дуло на буйволоподобного Филипа. Времени на глупые предостережения ("Стой! Стрелять буду!" и прочее) тратить не стал, а просто взвел курок и сразу же спустил.

Хлопок был негромкий, потише, чем от шампанского. Отдачи рука почти не ощутила. Дым, выметнувшийся из крошечного ствола, был похож на клочок ваты - такой разве что в ноздрю засунешь.

Однако - невероятная вещь - детина согнулся пополам и схватился обеими руками за живот.

– Ваше сия...
– охнул Филип.
– Он мене в брюхо! Больно - силов нет!

На несколько мгновений столовая обратилась в подобие пантомимы или па-де-катр. На лице графа отразилось бескрайнее изумление, чреватое появлением по меньшей мере двух или трех морщин; руки его сиятельства плавно разъехались в стороны. Кеша застыл на полу в позе умирающего и даже почти уже умершего лебедя. Раненый слуга качался на каблуках, согнутый в три погибели. Да и сам Бердичевский, в глубине души мало веривший в действенность своего оружия, на миг окоченел.

Первым опомнился статский советник. Отшвырнув бесполезный пистолетик, он бросился к валявшемуся на полу "лефоше", подхватил его и задергал пальцем в поисках спускового крючка. Ах да, он же складной!

Взвел курок, переложил револьвер в левую руку, сломанный ноготь сунул в рот - ощупывать языком.

Пусть "лефоше", как выразился граф, и "дешевая дрянь", но шесть пуль это вам не одна. Да и бьет не на две сажени.

– Ой, больно!
– взвыл Филип во весь голос.
– Утробу мне стрелил! Мамочка, горячо! Помираю!

Перестал раскачиваться, повалился, засучил ногами.

– Молчать!
– противным, визгливым голосом заорал на него белый от бешенства Бердичевский.
– Лежи тихо, не то еще раз выстрелю!

Верзила немедленно умолк и более никаких звуков не производил - только кусал губы да вытирал слезы, странно выглядевшие на грубом бородатом лице.

Кеше прокурор приказал, зализывая ноготь:

– Ты, пафкудник, барф под фтол, и фтоб тебя тове быво не флыфно!

Молодой человек немедленно передислоцировался на указанную позицию, причем выполнил этот маневр на четвереньках.

Теперь можно было заняться и главным объектом.

Объект всё еще не вышел из остолбенелости - так и стоял на месте с надкушенным персиком в руке.

– Ас баби, бафе фияфельство, бы пофолкуем, - сказал Матвей Бенцконович, не вынимая пальца изо рта, к улыбнулся так, как никогда еще в жизни не улыбался.

Со статским советником творилось что-то малопонятное, но при этом восхитительное. Всю жизнь Бердичевский считал себя трусом. Иногда ему доводилось совершать смелые поступки (прокурору без этого нельзя), но всякий раз это требовало напряжения всех душевных сил и потом отдавалось сердечной слабостью и нервной дрожью. Сейчас же никакого напряжения Матвей Венционович не испытывал - размахивал револьвером и чувствовал себя просто великолепно.