Чтение онлайн

Пляж там действительно оказался, правда, небольшой и хорошо укрытый в зарослях. Если не знать, что здесь пляж, никогда не подумаешь. Хорошее местечко. Желтая полоса между лапами черных скал, плотный песок, волны бьются в брызги о гребень сточенных морем рифов, и у берега вода тихая. Нет, хорошее местечко, у нас на Рыбинском водохранилище дача в таком, часто ездим, там песок да камыш. Великанову, само собой, не берем.

Мне понравилось, непонятно, зачем грузовик?

— Помоги, — сказала Анна.

Анна откинула задний борт. Кузов фургона оказался забит разными предметами, этажерки, корзины, коробок от бананов много. Я отчего-то решил, что сейчас Анна предложит закопать все это барахло в песок.

— Надо достать, — сказала она.

Стали выгружать. Вещи были легкие, точно высохшие, за исключением коробок. В коробках тяжелое, но не брякает, коробки я сам снимал. Потом потихоньку перетащили все добро подальше от машины и поближе к воде, сложили в большую кучу. Анна достала из кузова мятую канистру, тут я понял, к чему грузовик и пляж.

— Зачем? — спросил я.

— Старое имущество, — объяснила Анна. — Отец решил избавиться. Некуда девать. А сам он сейчас очень занят.

Неубедительно. При тутошнем нищебродстве вывозить куда-то вещи? Оставить грузовик на улице, к утру все разберут, и никаких трат на бензин. Хотя и грузовик стащить могут, разобрать…

— Отец… — Анна подбирала слова. — Он не любит, чтобы трогали его вещи. Он любит, чтобы они оставались только его вещами.

Бывает, подумал я, а что. Моя прабабушка в гости ходила всегда со своей ложкой и никогда не ела молочных продуктов, пусть хоть сыра, пусть хоть варенца, у всех свои странности.

Великанова однажды пожертвовала в благотворительность свою фамильную куклу, выструганную из дерева Зосю Мармеладовну, с платьем, связанным из кружев, с атласными ботиночками, с бантиком, богатая такая кукла. Пожертвовала и сразу передумала, ей нестерпимо стало, что кто-то будет кроме нее Зосю в руках держать, Великанова упросила меня пойти на благотворительную ярмарку и выкупить Зосю за тройную цену, а когда я куклу выкупил, Великановой стало стыдно за свою глупость и дремучесть, она отправилась на дачу и спалила Мармеладовну в мангале. Ну, потом в три ручья, конечно.

— Много лишних вещей, — снова сказала Анна. — Надо выбрасывать. Никому кроме нас не нужны. Вы сжигаете старые вещи?

— Регулярно, — ответил я. — У нас есть такой праздник даже — седьмое октября, день огня.

— День огня…

Анна кинула мне зажигалку, а сама стала скручивать с канистры крышку.

— Погоди, — остановил ее я. — Это неправильно.

— Что неправильно?

— Ты неправильно собираешься жечь.

— Какая разница?

— Такие вещи надо делать по правилам, — сказал я.

Вообще-то я никаких правил не знал, но придумал по пути.

— Сначала огонь, — сказал я. — Надо без горючего, нужен чистый огонь.

Я немного прошелся по пляжу, собрал плавника, думаю, это была в основном пальма. Сложил, легко зажег сухие пальмовые листья. Из всего этого тропического материала получился неожиданно похожий на наш костер — и трещал совершенно так же, и, что самое необычное, запах совершенно неотличимый, дымок получался как от бересты. И никакого бензина.

— Можно подкидывать, — я кивнул на вещи.

Анна поглядела на вещи, затем на меня. Я взял этажерку. Сломать оказалось несложно, выбил полки, выбил стойки, покидал. Этажерка загорелась.

— Примерно так, — сказал я.

— Да…

Анна открыла банановую коробку достала серую папку. В коробке было много и других папок, но Анна достала верхнюю, толстую, с бумагой, торчащей во все стороны пожелтевшими углами. Распустила завязку.

Папка была забита стихами. Посередине каждого листа сверху донизу спускались четверостишья, по три штуки. Написано старательно, красиво, поэт знал толк в каллиграфии, но в безупречности своей лиры уверен не был — стихи во множестве правились — прямо в тексте, когда поверх одного слова писалось другое и на полях. Поля его литературы были заполнены заметками и многочисленными маленькими картинками, сделанными с такой же каллиграфической тонкостью. Поэт рисовал птичек, корабли, горы, снова корабли, солнце, облака, похожие на корабли, луну, поднимающуюся над горами.

Анна стала читать стихи, губы у нее шевелились, а когда дочитала, кинула в огонь.

— Бумаги, — пояснила она. — Скопились за много лет. Теперь не нужны.

Странно. Хотя, с другой стороны… Куда их девать? Понятно, что хорошие стихи нужно хранить для потомков, а что делать с плохими?

Ветер немного дунул, раскидал загоревшиеся листы по песку. Я пошел собирать. Когда вернулся, Анна жгла уже вторую папку. Я скомкал стихи, кинул в огонь.

— Хорошо, — сказала Анна.

Я пожал плечами и забросил в огонь детский стульчик с рыбками на спинке.

В следующих трех коробах оказались книги. Не какой-то там пыльный антик, а вполне себе обычные, недавнего года издания, в незамысловатых мягких обложках с выцветшими красками.

Библиотека.

Анна кинула книгу в костер, поглядела на меня. Я пожал плечами. Кажется, Анна ждала, что я скажу чего-нибудь по этому поводу. Книги жечь вроде бы нехорошо. Но я не сказал.

Вот бабушка моя, которая в ИМЛИ работала, всегда так делала. У нее за год много книг скапливалось, некоторые ветхие, другие ставить некуда, некоторые подарочные — едет она в Тюмень, а там ей собрание сочинений местного классика в восемнадцати подарочных томах — на! Трехтомник «Молодые поэты Приангарья!» — получи! Про журналы «Ока-А», «Сысольский перезвон» и «Нечерноземный соловей» я уж и не говорю. Да и потом и мама много домой привозила. И вот в мае бабушка отправлялась на дачу. Разумеется, приходилось нанимать бортовую машину, потому что всю эту литературу бабушка непременно брала с собой. На робкие предложения моего отца отвезти труды молодых тунгусских поэтов в пункт приема вторсырья бабушка отвечала решительным отказом. Как и на предложения вынести накопленный за год творческий ассортимент к мусорным контейнерам.

Нельзя оскорбить книгу огнем, говорила бабушка. Вот макулатурой, гниением в сарае, плесневением на чердаке, пылением на полке — сколько угодно. Но не огнем. Смерти от огня заслуживает даже самая паршивая книжонка, каждый год в мае говорила бабушка. Потому что это единственный для нее шанс подняться к ушам Господа. Пусть хоть с теплом и дымом, пусть хоть так. «Сысольским перезвоном» бабушка топила баню, губернскими классиками печку-голландку — на них так чудесно доходили вишневые пирожки, поэтами питался небольшой каминчик в промозглые дождливые дни, когда лето вдруг не удавалось, а если бабушка хотела приготовить ревеневое варенье или плов, то в дело шли брошюры «Научных трудов УХГТУ».

Огонь пробежал по корешку, пробрался по страницам.

— Не хочешь?

Анна протянула мне книжку. Название по-испански мелко, не разобрал, открыл первую страницу.

Экслибрис в углу, буква «L» и розы вокруг, и внизу герб — щит и меч, и рыба. Трогательно как. Книги семьи Анны. Наверное, Лусии, бабушка Анны похожа на мою бабушку Машу. На семнадцатой странице обязательно должен быть засушенный цветочек, маргаритка, но там на семнадцатой ничего не оказалось, только рыжий песок. Книга пахла табаком, очень сильно, я кинул ее в огонь.