Чтение онлайн

Сердце мое растаяло. Если сам председатель приемной ко­миссии упрашивает меня остаться в МИФИ, значит, дела не так уж плохи, и у меня есть реальные шансы на поступле­ние. Все это оказалось жестокой комедией. Гусаров либо был садистом, либо имел строгую инструкцию скрывать внутрен­нюю механику приема.

Первым экзаменом была письменная математика. Во вре­мя экзамена ко мне подошел один из экзаменаторов, очень интеллигентного вида мужчина и, бросив беглый взгляд на мою работу, шепнул: «В ответе численная ошибка», — и тут же отошел. Я бросился проверять и, действительно, обнару­жил небольшую арифметическую ошибку. Я был удивлен не­ожиданным выражением симпатии со стороны совершенно незнакомого человека. Вновь увидел я его на устном экзамене по математике. Он явно подстроил, чтобы я попал к нему, и первым делом сообщил, что я получил за письменный экза­мен четверку. Его звали Марк Иванович Сканави. Он был, видимо, нерусского происхождения, но и не еврей. Часть эк­замена Сканави проболтал, рассказывая, что был репетито­ром моего одноклассника и вообще всячески проявляя сим­патию. И тут я опять получил обнадеживающую четверку, но обратил внимание на странное и тревожное обстоятельст­во. В экзаменационной ведомости со списком абитуриентов против моего имени стояла галочка. Но я был не одинок. Такие же галочки стояли решительно против всех еврейских фамилий, равно как и против одной русской. Я не понял зна­чения этих зловещих галочек. Но Сканави должен был знать. Он-таки знал, но решил восстать, поплатившись за это.

Когда я после сочинения явился на устный экзамен по ли­тературе, который принимала крайне неприятная женщина с лицом волчицы, я увидел в ведомости те же галочки, что и на математике. Но прежде всего я узнал от нее, что за сочинение у меня тройка. Сочинение я написал о Маяковском, которого отлично знал.

— За что? — изумился я.

— За орфографические ошибки.

— Я в жизни не делал орфографических ошибок!

— А сейчас сделали!

— Можно посмотреть сочинение?

— Это запрещено.

Я не стал скандалить и требовать сочинение на провер­ку. Я был еще беспомощен. В 1973 году я встретил артиста-еврея, который поступал в МИФИ в том же году и тоже по­лучил тройку за сочинение. Он стал скандалить и, наконец, ректор уступил ему, взяв посмотреть сочинение сам. Первое, на что пал взгляд ректора, были слова, написанные верно, но потом явно переправленные чужой рукой так, что образова­лись грубые ошибки. Ректор, которому антисемитизм был на­вязан сверху, не удержался от грубого ругательства и дал возможность парню переписать сочинение заново в своем присутствии. Его приняли, но МИФИ не пошел ему впрок. Много лет спустя он ушел в артисты.

Помимо тройки за сочинение, волчица еще вкатила мне четверку за устный экзамен, несмотря на то, что я ответил на все абсолютно верно.

На физике была та же ведомость с галочками. Я хорошо знал вытащенный мною билет, но когда я подошел к рыжей экзаменаторше, она отодвинула мой билет в сторону и вооб­ще ничего не спросила меня по подготовленным ответам. Приоткрыв ящик стола, она, украдкой заглядывая в него, ста­ла задавать мне вопросы, не надеясь на память. Я сразу опре­делил источник премудрости экзаменаторши. Это были голо­воломки из «Занимательной физики» Перельмана, по которой гоняли Колю Парина в МГУ. На вопросы Перельмана ни эта рыжая тварь, ни многие другие гораздо более квалифициро­ванные люди не могли бы найти сразу верного ответа, тем более во время экзамена. Промучив меня мудростью еврея Перельмана в течение доброго часа, рыжая тварь с ехидным торжеством поставила тройку и даже имела наглость упрек­нуть меня: «Что это вы так плохо подготовились?»

Было еще два экзамена — немецкий и химия, где злове­щие галочки исчезли из ведомостей. Устроители приемного спектакля в МИФИ считали, что искусственным снижением оценок по математике, физике и литературе они могут уже избавиться от неугодных абитуриентов. На оставшихся экза­менах была разыграна игра в демократию. Химию принимал еврей Коган, который, как и экзаменатор немецкого языка, поставил мне пятерку. Но эти пятерки были уже бутафорией.

После окончания экзаменов, 17 августа, нам сообщили, что результаты их будут известны 26 августа. Я все же набрал 24 очка из 30, что было больше чем достаточно для поступ­ления в МИФИ. Мой друг набрал 23 очка и был туда принят. Вообще, проходным баллом тогда было 22 очка, причем были приняты и те, кто имел 21 очко. Неделю я не ходил в МИФИ, но вдруг меня охватила неясная тревога. Не зная точно за­чем, я поспешил туда. Войдя в приемную комиссию, я заме­тил взволнованных людей, выходивших из дальней комнаты.

Я сунулся туда и увидел на стенах списки. «Что это такое?» — полюбопытствовал я. Это были списки предварительно не принятых в МИФИ той самой мандатной комиссией, у кото­рой ко мне не было никаких вопросов. Списки эти висели уже несколько дней, и ни одна сволочь из МИФИ не удосу­жилась сообщить об этом непринятым. Те же теряли золо­тое время, ибо с отметками, полученными здесь, можно бы­ло устроиться в другом институте. Не надо объяснять, что мое имя честно значилось в списке. Я ринулся к Гусарову, памятуя о его обещаниях.

— Вы говорили, что можно перейти в МВТУ?

Гусаров показал пальцем на дверь:

— Там представитель Тульского механического института, можете с ним поговорить.

О МВТУ не было и речи. Ехать же в Тулу означало навеки проститься с Москвой.

Схватив документы, я помчался из МИФИ в МВТУ.

Московское высшее техническое училище им. Баумана было огромным котлом по подготовке специалистов для во­енной промышленности, чего я также не знал. Оно в то время испытывало хронический недобор студентов на ряд факуль­тетов. По дороге в МВТУ я встретил рыжую русскую дев­чонку, набравшую в МИФИ всего 19 очков. Мы вместе пришли к председателю приемной комиссии. Там была оче­редь. Рыжая прошла первой и вскоре радостно вышла из ка­бинета. Ее принимали. Пришел мой черед. Добродушного ви­да председатель повертел мою экзаменационную ведомость. «Очков, конечно, у вас достаточно, но как жаль, — с улыбкой крокодила вздохнул он, — что по таким важным предметам для МВТУ, как физика и литература (!), у вас тройки. К со­жалению, мы принять вас не можем».

У рыжей были тройки по всем предметам, кроме одного!

Я помчался в Институт химического машиностроения (МИХМ). По дороге я встретил двоих ребят, направлявших­ся туда с той же целью. Они пригласили меня действовать вместе. Один из них, явный блатняга, сказал, что председа­тель приемной комиссии МИХМа, Куликов, его знакомый, и он все устроит. Было это в субботу, Куликов и в самом деле принял нас приветливо: «Ребята! Приходите в понедельник к десяти утра. Не будет места, я вас кандидатами устрою».

Кандидатство в то время было верным делом. Кандидату не платили стипендию, но при первом же отчислении кого-либо из института он приобретал право на прием. Я мог убе­диться, сколько неуспевающих отсеивалось после первого же семестра из всех институтов.

В назначенный час я явился к Куликову, но к своему удив­лению не застал своих давешних знакомых. Я их никогда больше не видел. Я обратился к Куликову, напомнив о его обещании. «Ну и народ! — злобно сказал Куликов, подчер­кивая слово «народ», — я вас и знать не знаю. Ходят здесь и голову морочат!» Я думаю, что тех двух он-таки принял, как обещал, но передал им, чтобы они пришли отдельно от меня.

Я было бросился в один или два института, но было поздно. Мать, узнав о том, что я не поступил, горько за­плакала. И было от чего. Туся после своего кошмарного тех­никума угодила технологом на обувную фабрику «Буревест­ник», Неля загремела в Торжок. А я, последняя надежда, ока­зывался вообще за бортом.

Но тут я сам решил проявить инициативу и принял мгно­венное решение — что нередко выручало меня в будущем — устраиваться в заочный институт.

Через несколько дней я с Юрой Д. и Витей Раздолиным стоял около Каменного моста. Подошел Гольман.

— Ну как, ребята? — обратился он своим гнусавым голосом.

— Я в МВТУ, — гордо сообщил Витя.

— А я в МИФИ, — сказал Юра.

— Ну а ты?

— Да вот, поступаю в заочный, — криво убылаясь, сказал я.

Гольман презрительно отвернулся.

И в самом деле, я единственный из класса не поступил в тот год в очный институт, не считая арестованного Эрика Вознесенского. В один МИФИ поступило семь человек. Бли­стательный Филюков поступил на физический факультет МГУ, Саша Аллилуев, племянник Надежды Аллилуевой и, стало быть, Сталина, поступил в Медицинский институт. Туда же поступили Витя С. и Эдик Пихлак. Вова Иоффе поступил во второсортный Полиграфический институт, Додик Егоров — в Химико-технологический. Несколько человек поступили в МВТУ. Саша Боген не решился поступать в хороший институт, но устроился в Институт физкультуры и спорта. Борис Смирнов поступил в Автомеханический институт.