Чтение онлайн

В то же лето Дима, золотой медалист, успешно посту­пивший год назад на инженерно-физический факультет МИФИ, неожиданно был переведен на гораздо менее пре­стижный приборостроительный факультет. Я уже говорил, что его отца, подозреваемого в еврейском происхождении, сняли с поста главного инженера главка. Мать Димы была потомственная русская дворянка. Отец, член партии, в от­чаянии побежал в дирекцию МИФИ со справкой своего церковного крещения в детстве. Ничего не помогло. Дима был навсегда удален из теоретической физики, о которой мечтал.

Я обратился в СТАНКИН. Переговоры с деканом станко­конструкторского факультета Ананьевым не привели ни к чему. Он отказался принять меня на второй курс. То же под­твердил директор СТАНКИНа Гаврила Гаврилович Кириллов, мотивируя тем, что я с заочного отделения. Тем временем на второй курс СТАНКИНа были приняты десятки студентов из других институтов, в том числе — из заочных. Я отправился в Министерство высшего образования к начальнику главка технических вузов Аржанникову жаловаться на Кириллова, ибо право было на моей стороне. Аржанников заявил, что давно знает Кириллова и уверен в том, что тот не может сделать ошибки.

Я был окончательно сломлен. Придя в приемную комис­сию СТАНКИНа, принимавшую заявления на первый курс, я спросил, на какой факультет у них самый маленький кон­курс. Мне сказали, что на технологический. С чувством ма­зохизма я подал заявление на этот факультет на общих ос­нованиях.

Я набрал на экзаменах 29 очков из 30, причем един­ственное очко потерял на математике, где была устроена особая процедура, разделявшая евреев и неевреев. Неевреи направлялись к экзаменаторам-евреям, а все евреи — к сви­репой толстой бабе — Земцовой, без жалости пытавшей каждого еврея часа по четыре. Но я был принят. Жизнь по­ворачивалась к лучшему.

Я пошел увольняться с завода. В цеху я столкнулся с парторгом Климовым, худым туберкулезным человеком с наголо выбритым черепом. У меня никогда не было с Климо­вым ни малейших столкновений. Он попросил, чтобы я как комсорг пришел на заседание партбюро цеха отчитаться за работу. Ничего не подозревая, я пришел в назначенный день, втайне даже гордясь тем, как серьезно относятся к моей де­ятельности. Взял слово Климов. Я не мог поверить своим ушам. Оказывается, я устроился на завод, чтобы укрыться от воинской повинности! Это была не просто ложь. Все при­сутствующие отлично знали, что, во-первых, Трансформатор­ный завод, не будучи военным, не давал никаких льгот и от­туда брали в армию пачками, а, во-вторых, мне в 1951 году исполнялось только восемнадцать лет, и мне даже после ухо­да с завода оставался еще год до призывного возраста.

Климов, с ненавистью глядя на меня, потребовал, чтобы завод обратился в СТАНКИН, — разоблачить меня как анти­общественный элемент. Члены партбюро сидели, потупив го­ловы, но никто не сказал в мою защиту ни слова.

Я вышел потрясенный. Такого в моей жизни еще не бы­вало! За всю мою самоотверженную работу меня «отблаго­дарили» именно так! В коридоре я столкнулся с начальником цеха Котовым, который относился ко мне очень хорошо. Он не был на партбюро.

— Ну как?

— Климов меня обвинил, что я на завод устроился, чтобы военной службы избежать! — чуть не плача сказал я.

— Ну и сволочь! — потемнел Котов. — Не расстраивайся.

Зачем это понадобилось Климову? Была ли это его ини­циатива, или же был приказ устроить и в его цеху антисе­митскую провокацию? Может быть, он просто позавидовал, что я вырвался с завода и ушел в другую жизнь? У Климо­ва высшего образования не было. Он прожил после этого не­долго и умер от туберкулеза.

Для меня это была огромная травма. Годами я обходил Электрозавод, боясь встретить бывших знакомых.

Тем временем стряслась неприятность и у Туси. И она пошла было по комсомольской линии на «Буревестник». Ее выбрали секретарем комсомольской организации всей фаб­рики, что было видной позицией. Но вскоре в «Московском комсомольце» появился ухарский фельетон о том, как она и еще один еврей воровали якобы членские взносы. Это также была грубая ложь. Туся не имела никакого вкуса к деньгам ни до этого, ни после. Ее сняли с позором с поста секрета­ря, и это было для нее тяжелой травмой. Теперь я начинаю думать, что оба наши дела были отражением общей антисе­митской кампании в комсомольских организациях в то время.

Итак, я был унижен и разбит. Но ошибались те, кто ду­мали, что таким образом можно уничтожить человеческую личность. Да, для многих это был конец. Я же превратился в сжатую пружину, которая всю жизнь расправлялась, чтобы затем больно ударить угнетателей.

Все это, однако, не поколебало моего общего идеализма и общей веры в систему. Какие бы удары ни сыпались, у ме­ня не возникало и тени сомнения в правоте целого. Я был по-прежнему честным комсомольцем, готовым на все ради страны. Я был враждебен Западу. Когда в 1950 году началась Корейская война, я страшно радовался успехам Северной Ко­реи. Как в свое время в Павлодаре, я тщательно следил за военными действиями. В то время, как расистская система всячески издевалась надо мной и пыталась сломать меня как личность, я расстраивался от того, что все еще не взят Пу­сан. Когда американцы высадили десант и отрезали северокорейскую армию, начав стремительное продвижение на се­вер, я воспринял это как личное несчастье. Велика была моя радость, когда я узнал о китайском контрнаступлении.

Уже с 1949 года я видел нарастающую волну антисеми­тизма и не находил ему никакого оправдания. Я надеялся, правда, что это скоро пройдет. По кампании против космо­политов я понял, что Сталин не мог о ней не знать и что он лично допустил ее. Это впервые заронило во мне сомнение в Сталине. Меня стал выводить из себя и его сюрреалистиче­ский культ. Радио было невозможно слушать. Имя Сталина повторялось ежеминутно. Зная историю партии, я не мог вы­носить грубой лжи. Я ушам не верил, слушая пьесу Попова «Семья Ульяновых», где действие кончалось в 1896 году. Да­же согласно официальной биографии Сталина, он начал свою марксистскую деятельность в 1899 году. В конце пьесы по­сланцы со всех концов России приходят к Ленину, чтобы со­общить об успехах рабочего движения. Последним приходит посланец с Кавказа, сообщающий, как и остальные, небыли­цы и заканчивающий свою тираду словами: «А руководит революционным движением на Кавказе товарищ Сталин!» (Иосиф Джугашвили получил партийную кличку «Сталин» только в 1912 году.) Обрадованный волнующим известием, Ленин выкрикивает: «Передайте привет товарищу Сталину!»

Я не мог без содрогания слушать пьесу Вишневского «Незабываемый 1919-й», где обычно говорил Сталин, а Ленин восторженно поддакивал: «Правильно! Правильно!»

Я не любил Запад, но не мог выносить грубой лжи в пье­се Маклярского «Бесноватый галантерейщик». Ну а как я мог отнестись к кинофильму «Суд чести», в основу которого было положено дело Василия Васильевича Парина? И мог ли я со­гласиться с тем, что больные в Америке и больные в СССР — это не одно и то же?

Я не верил в чистку и процессы 1938 года, не верил, что Троцкий, Бухарин, Зиновьев — враги народа и предатели, осуждал ссылку народов Крыма и Кавказа, не верил в про­цессы Райка, Костова, Сланского, не верил, что Тито пре­датель. Я горько наблюдал унижения чудом сохранившихся старых большевиков. Возвращаясь как-то в Москву с дачи моей знакомой Юли, я стоял на станции Кратово в очереди за билетами. Впереди был старик в сером плаще. Когда до него дошла очередь, он попросил у кассирши месячный або­немент. Та потребовала справку о работе в Москве, на что тот ответил, что он пенсионер и уже не работает.

— А мы пенсионерам не даем месячные!

— Но я старый большевик.

— Старый большевик, старый большевик! — еще больше рассердилась кассирша. — Ходят здесь всякие!

Я с любопытством поднялся на цыпочки, чтобы заглянуть через плечо старика. «Григорий Иванович Петровский» — про­чел я в его паспорте. Петровский отошел от кассы не солоно хлебавши. На перроне я подошел к нему.

— Здрасте! — сказал я.

Петровский удивленно уставился на меня.

— А вы были у нас в школе.