Пепел Клааса
Шрифт:
«Сегодня на органном концерте познакомился с интересным стариком, — Эдик въедается в строки, ловя каждый штрих собственного почерка. — Потомственный дворянин, инженер по профессии…»
Бумага, чернила, стиль — всё сходится. Он достаёт ручку и рисует маленький крестик.
«Да, чернила те же. Распечатка!» — вспоминает он.
Роется в сумке, достаёт папку, которую обещал передать «отшельнику».
— Так, последний параграф, — бормочет он:
«Поскольку Цивилизация уже самостоятельно осуществляет подобную программу, известную среди непосвящённых как „Дети Индиго“, мы не считаем возможным рекомендовать другие способы вмешательства, как, например, генное моделирование, доверенное человечеству. Вопрос лишь в том, достаточна ли индиго-коррекция для выхода из кризиса, или необходимо допустить естественные последствия кризиса, который приведёт к гибели значительной части нынешнего человечества, обеспечив выживание исключительно группы индиго. Решение данного вопроса мы предоставляем целиком и полностью Цивилизации»
Бумага качественная. Печать лазерная. Клаас подносит листок к носу. Пахнет одеколоном Сергея Павловича.
«Нет, это ерунда, — досадует он. — Во снах тоже всё очень реально. Надо найти зацепку снаружи».
Он перебирает одну возможность за другой.
— Только бы связь была!
Он хватает сотовый.
Сеть есть. Ищет номер, жмёт клавишу вызова. Гудки.
— Hallo, — раздаётся приятный женский голос.
— Gerda, hier Eduard, — произносит Клаас как можно спокойней.
— Eduard? — в голосе слышится удивление и тревога. — Du hast bisher nie telefoniert zu dieser Zeit. Ist etwas los?
— Nein, nein. Alles ist Ok. Ich m"ochte nur fragen, wie es Helmut geht.
— Na ja, prima. Warum fragst du eigentlich?
Тон родственницы кажется Эдику неуверенным. Он хочет переспросить ещё раз, но не знает, как начать. Герда сама прерывает паузу:
— Fragst du nur so oder hast du schon etwas mitbekommen?
— Was? Was soll ich mitbekommen?
— Ich weiss net, wie ich’s sagen soll… Helmut, er..
— Was? — взрывается Эдик. — Was ist mit ihm?
— Nein, nein, es geht ihm wirklich gut. Du brauchst dir gar keine Sorgen zu machen. Er ist ja… Er ist halt nicht wie die anderen Kinder…
— Ist er behindert?
Инвалидность — вот первое, что приходит Клаасу на ум, когда он слышит подобное. Горло сдавило.
— Nee, ganz im Gegenteil, — энергично тараторит Герда. — Er kann Dinge machen, die Menschen normalerweise net k"onnen. Na ja, ich habe es vor ein Paar Monaten zum ersten Mal bemerkt. Er musste zum Kindergarten und sagte, er wolle heut net gehen, weil Frau Seifert net da sei. Ich fragte ihn, wie lasse er sich so was einfallen. Und er sagte dann, Frau Seifert sei im Krankenhause. Es stellte sich sp"ater heraus, sie wurde in der Nacht auf die Intensivstation gebracht und niemand wusste davon. Und dann noch mehr… Die Forscher in M"unchen haben ihn untersucht…
— Was? — перебивает Эдик — Du liessest meinen Sohn ohne meine Zustimmung untersuchen? Er ist ja kein Versuchskaninchen, verdammt noch mal! Hast du dar"uber net nachgedacht, was er bei diesen Untersuchungen alles erlebt haben sollte, was?
— Ach, Eduard, — возмущается Герда. — Ich hab mehrmals versucht, dich telefonisch zu erreichen, konnte aber nicht.
Это правда. Эдик отключил домашний телефон, а его нового сотового она не знала.
— Du kannst es dir einfach net vorstellen, was es heisst, ein Kind zu pflegen, das deine Gedanken abliest, durch W"ande schaut!
— Was? 4
Связь прерывается.
— Чёрт! — шипит Эдик и набирает снова. В ответ ему сообщают, что на счёте закончились средства.
— Твою мать! У меня на счёте денег до х**!
Тут он вспоминает, что находится в Абхазии.
«Всё понятно. Теперь я ещё и без связи».
Разговор с Гердой всколыхнул его. Хотя фантасмагория не только не ослабла, но наоборот сгустилась, голос родственницы, прерванная связь и собственная брань убеждают Клааса, что, по крайней мере, окружающий мир не настолько иллюзорен, чтобы рассеяться тут же. Реальность, в которой живёт сейчас Эдик, достаточно устойчива, а значит, есть хоть какая-то система координат.
4
— Алло, — раздаётся приятный женский голос. — Герда, это Эдуард. — Эдуард? — в голосе слышится удивление и тревога. — Ты раньше не звонил в это время. Что-то случилось? — Нет, нет. Всё в порядке. Я просто хотел спросить, как дела у Хельмута. — Замечательно. А почему ты спрашиваешь? Тон родственницы кажется Эдику неуверенным. Он хочет переспросить ещё раз, но не знает, как начать. Герда сама прерывает паузу: — Ты просто так спрашиваешь, или уже что-то узнал? — Что? Что узнал? — Не знаю, как тебе и сказать. Хельмут, он… — Что? — взрывается Эдик. — Что с ним? — Нет, нет, у него действительно всё нормально. Тебе нет нужды беспокоиться. Он, как бы это… Ну, в общем он не как прочие дети… — Он инвалид? Инвалидность — вот первое, что приходит Клаасу на ум, когда он слышит подобное. Горло сдавило. — Нет, как раз наоборот, — энергично тараторит Герда. — Он может делать то, что для обычных людей невозможно. Пару месяцев назад я заметила это в первый раз. Он собирался в детский сад и сказал, что не хочет сегодня идти, потому что фрау Зайферт нет. Я спросила, с чего он это взял. И тогда он сказал, что фрау Зайферт в больнице. Затем выяснилось, что ночью её увезли в реанимацию, и никто об этом не знал. Дальше больше… Учёные в Мюнхене его обследовали… — Что? — перебивает Эдик — Ты позволила исследовать моего сына без моего согласия? Он не подопытный кролик, чёрт возьми! А ты не подумала, что он пережил во время всех этих опытов? — Ах, Эдуард, — возмущается Герда. — Я несколько раз пыталась до тебя дозвониться, но так и не смогла. Это правда. Эдик отключил домашний телефон, а его нового сотового она не знала. — Ты просто не можешь себе представить, что значит ухаживать за ребенком, который читает твои мысли, видит через стены! — Что?
«Нужно найти отшельника! Если „отшельник“ существует, то во всём происходящем присутствует определенная система. И тогда я пойму, что мне делать дальше: обратиться к психиатру, или…»
«Или» даётся с трудом. Альтернатива безумию предполагает параллельные миры, инопланетян, тайные общества и прочую беллетристику. В обоих случаях у Клааса остаётся вера в Бога. Так он решил. Он считает до десяти, заводит мотор и едет в Новый Афон.
Езда успокаивает, погода бодрит, и душевное равновесие постепенно возвращается к нему. Заросшие бурьяном железнодорожные пути, пронизанное солнцем море и холодный сырой запах в перелеске, куда Эдик свернул по нужде, навевают сладостную тоску. Особенно запах. Клаас втягивает ноздрями воздух и перебирает в памяти места, с которыми ассоциируется эта пряная сырость. Появляется образ: приваренные намертво пушечные стволы и ядра из позапрошлого века, узкие прямоугольные окна, облупленная дверь.
«Ну конечно, — ликует Эдик. — Краеведческий музей!»
Здание бывшего общественного собрания, в котором многие годы располагался музей, снесли несмотря на то, что это был один из немногих островков старого Сочи. На месте неприметного домика теперь высится санаторий «Черноморье» с его роскошным забором, теннисными кортами и блестящими лимузинами на стоянке. Клаасу жаль запаха — вместе с ним пропал и город его детства.
Он совсем успокаивается, и остаток пути проводит в раздумьях, пытаясь, фрагмент за фрагментом, восстановить последние три дня. События нанизываются подобно бусам на нить времени, которую Эдик протянул в своём сознании:
«Пробуждение, звонок соседа, тёмный лифт, прогулка, свидетели Иеговы… Пока всё нормально, всё в пределах обычного. Кладбище, монах… Стоп! Вот первое странное событие. Монах и Лысый. Был ли монах? Был ли Лысый? Очевидно да, иначе как бы я оказался в Пицунде. Но оба персонажа могли быть галлюцинацией, неким вторжением из бессознательного».
Клаас вспоминает беседы с монахом и бомжем до мельчайших подробностей.
«Почему бы и нет? — рассуждает он. — Должно же из шести миллиардов душ на земле найтись несколько сотен просвещённых чудаков. Где же им быть, если не среди монахов. Христианских, буддийских… Вот я на одного из таких и напоролся. А что он мне про войну сказал, так бывают ведь экстрасенсы, доказано уже».
Всё сходится, но абстрактные рассуждения о паранормальных явлениях в кругу друзей за кружкой пива даются гораздо легче, чем паранормальный опыт. Смущает ещё и нарастающая интенсивность событий:
«Ну ладно, если бы я встретил ясновидящего один раз, ну два. Я бы вспоминал об этом всю жизнь, рассказывал бы при каждом удобном случае. Но тут что-то из ряда вон… Позавчера монах. Вчера Сергей Павлович, сегодня — ложа и Хельмут. Не слишком ли?»
Ещё одна важная деталь. Клаас теперь почти уверен в том, что за всем с ним происходившим до сих пор, что бы это ни значило, стоит не одна, а, как минимум, две силы. Смутное ощущение, посещавшее его и раньше, переросло почти что в уверенность: Бог и «режиссёр» — это не одна и та же личность. «Режиссер-сюрреалист», подающий ему таинственные знаки, порой обнадёживающие, чаще — зловещие, но всегда судьбоносные, каким-то непостижимым образом столь же зависит от Клааса, как и Клаас от него. Бог же с Его всемогуществом и любовью находится бесконечно выше и в то же время ближе. Наконец-то в сознании Клааса вера, возвышенная и чистая, отделяется от суеверия. Чем бы или кем бы ни был «режиссёр», какой бы гомункул не вращал мир вокруг оси суеверия, Эдик его уже не боится. Почти не боится. Во всяком случае, он теперь готов вступить в поединок с суеверием и отстоять то, чем живёт — веру.
До Нового Афона он добирается быстрее, чем ожидал. На развилке дорог, ведущих к монастырю и пещерам, Эдик слышит сигнал SMS. Тормозит.
«Поздравляем Эдуард! — сообщает SMS. — Ты почти завершил свой нелёгкий труд, зелёный плащ принадлежит тебе по праву. Не беспокойся о Хельмуте: его ждёт трудная, но прекрасная и долгая жизнь. Главное, оставь дневник в машине. Он понадобится Хельмуту. До встречи!»
Подписи нет. Номер странный: 28082006.
«Да это же сегодняшняя дата! 28 августа 2006 года».