Чтение онлайн

Моё детство прошло в провинции Германии, я немка. При рождении мне дали имя Аннет. Эрнестой — я назвала себя сама, когда уже стала взрослой. Мои родители были небогатые фермеры, моё детство проходило среди полей и коров, и… это было прекрасное детство. Ещё у меня было две сестры.

Несмотря на то, что это было давно, я почти ничего не забыла. Но я не буду слишком подробно останавливаться на чём-то, что не имеет отношения к нам с тобой.

— К нам с тобой? — переспросил я. — Но какое я могу иметь отношение к тебе той? Я то ведь родился в конце двадцатого века. Или ты меня разыгрываешь, да?

Она очень пристально посмотрела на меня, как бы что-то решая, а потом сказала: — Может быть, я ошибаюсь, только… но позволь мне продолжить.

Когда мне исполнилось восемнадцать лет, закончилась Первая мировая война, и мир изменился. Начала зарождаться та цивилизация, которую мы имеем сейчас.

Мы жили не очень далеко от Берлина, я часто ездила туда по делам отца. Если бы ты знал, как я любила тогда Берлин… В тот раз, выполнив поручение отца, я зашла в знакомое кафе перекусить перед обратной дорогой. Мой столик обслуживал официант, которого я прежде там не видела. Мы разговорились. Он рассказал мне, что заканчивает курс в университете в Вене, кроме того, учится банковскому делу, а здесь работает редко, только когда его попросит дядя, владелец этого кафе. Рассказал, что его отец — один из главных акционеров большого банка здесь — в Берлине. В этом юноше было что-то такое особенное, что-то неотразимое и притягательное, отчего я сразу влюбилась в него. И он, как он мне потом рассказывал, почувствовал любовь ко мне, как только меня увидел. Это было чувство, которое вспыхнуло в первое мгновение нашей встречи и не гасло долгие годы. Любовь с первого взгляда…

— У тебя всегда возникает любовь с первого взгляда? — спросил я насмешливо, чувствуя ревность к встретившемуся ей столетие назад мужчине. — Ты же говорила мне, что у нас — любовь с первого взгляда? — я засмеялся.

Она ничего не ответила, провела рукой по лбу, как бы стараясь отогнать возникшее перед ней видение. Потом посмотрела на меня с нежным укором.

— Я продолжу. Так я познакомилась с моим мужем, уехала от родителей, стала жить в Берлине. Мой возлюбленный закончил учёбу в Вене. Мы поженились. И, несмотря на войну, мы были счастливы. Он начал работать в банке своего отца.

— А дети у вас были?

— Да, у нас родилась дочь Марта. К тому времени и у моих сестёр появились дети. Мы часто приезжали в гости к моим родителям, и за их стол садилась большая весёлая семья. Это было замечательное время. У меня было всё, о чём может мечтать женщина.

Ну а потом… — она помолчала, — потом начался другой период моей жизни.

Она достала сигарету, сделала глоток вина, закурила.

— Положение Германии, — продолжила она, — в то время было ужасным. Истощённая первой мировой войной экономика страны, была практически разрушена. В Берлине происходили мятежи, восстания… К власти, как ты, наверное, помнишь из истории, рвались две партии, коммунисты и национал-социалисты. Мой муж — Ральф — к тому времени стал членом национал-социалистической партии.

— Ральф?! — воскликнул я, — ты ведь случайно назвала недавно Ральфом меня?!

— Не спеши, ты скоро всё поймёшь, — она нервно загасила сигарету. — Так вот… Я не знаю, вернее тогда не знала, какое место он занимал в партии. Но, когда в тридцать третьем Адольф Гитлер стал канцлером, наша жизнь изменилась. Мы и до этого жили не бедно, но тут мы переехали в большой дом в центре города, который казался мне замком, даже по сравнению с домом отца Ральфа, в котором мы жили до этого.

— Потрясающе! — я даже подпрыгнул от изумления на стуле, — ничего себе история у тебя! Меня всегда интересовал этот исторический период, — я засмеялся, — ты заметила, Эрнеста, что я от удивления стал говорить словами из школьного учебника?

— Не заметила, — без улыбки ответила она, — я не училась в советской школе. А почему тебя интересует этот, как ты говоришь, исторический период, Макс?

— Ну, не знаю… столько загадок с тем временем связано, столько нераскрытых тайн. Ведь, насколько я знаю, до сих пор ничего неизвестно точно… я имею в виду… ну вот, к примеру — Гиммлер со своей «анонербе»… А эти две буквы — SS, это же две руны. Эта руна у древних народов северной Европы называлась ЯРА и обозначала лёд и огонь, а, кроме того, возвышение к духовному. А сама организация СС — это какой-то оккультный орден чёрных магических сил. Я читал где-то… все эти странные приветствия, факельные шествия, отрицание традиционных религиозных культов, всё это связано с магией. А сейчас ещё вот много всякой ерунды про фашистские летающие тарелки… очень интересно. А в то время ты о них что-нибудь знала?

— Летающие тарелки… — как-то машинально повторила она, словно не вникала в мои слова.

Она долго молчала, о чём-то думая. Потом посмотрела на меня, как бы что-то для себя решая. Затем огляделась вокруг, как будто желая убедиться в том, что нас никто не подслушивает. Но мы были одни в кафе, только бармен за стойкой смотрел на экран маленького телевизора. Я с тревогой следил за ней, и вдруг мне почудилось, что она кого-то боится. Но она, улыбнувшись, продолжила свой рассказ.

— Я не вникала в партийные дела мужа. Меня не интересовала политика. Но когда я о ней думала и сопоставляла увиденное и услышанное, мне казалось тогда, что Ральф занимает в партии одно из первых мест. К тому времени его отец уже отошёл от дел, и Ральф стал акционером Рейхсбанка. Он был равнодушен к роскоши, но чем стремительнее развивались события в Германии, тем наша семья становилась всё богаче. Я выросла в деревне, привыкла к скромной жизни, и для меня, как и для любой немецкой женщины, главным была семья. Знаешь немецкую поговорку — «дети, церковь, кухня»? В церковь я почти не ходила, для кухни была кухарка и не одна, так что мне оставалось заниматься воспитанием дочери, что я делала с большим удовольствием.

Эрнеста прикрыла глаза, и я увидел, как по её щекам ползут слёзы.

— Бедная Марта, бедная моя девочка, — прошептала она, — ах, Макс, если бы ты знал, в какой нищете она умирала… старой, больной… в Восточном Берлине…

Я ошеломлённо глядел на неё, потом с трудом произнёс:

— А почему же ты не дала ей капсулы?

Эрнеста ничего не ответила, вытерла слёзы, изобразила на лице улыбку и продолжила свой рассказ.

— Муж много работал. Иногда мы ходили в оперу, иногда на светские приёмы, иногда гости приходили к нам. Вместе с его товарищами по партии мы уезжали из Берлина иногда в Мюнхен, иногда в Альпы. Но я больше всего любила те вечера, когда мы были дома втроём — я, Ральф и взрослеющая дочка. Нам было так хорошо вместе.

После Второй мировой войны принято говорить о Германии того времени, как о стране, которой правил злодей — диктатор, окружённый палачами и маньяками, и в которой творились бесчеловечные преступления. Но поверь мне, Макс, для меня Берлин тех лет был чудесен, и я была счастлива. Да и сейчас, спустя многие десятилетия, несмотря на всё, что я узнала о том времени, вспоминая те годы, я отчётливо сознаю, что в то время в Берлине мне было так хорошо, как никогда после. И я нигде больше не чувствовала себя так комфортно и безопасно.

Она опять огляделась вокруг и остановила свой взгляд на бармене, как будто тот вызывал у неё подозрение.

— Ты чего-то боишься, Эрнеста? — спросил я почему-то шёпотом.

— Нет, нет, всё нормально, — ответила она тоже вполголоса, — на чём я остановилась?

— На том, как хорошо тебе было в Германии при Гитлере, — усмехнулся я, — но ты тогда знала, что там творилось? Тебе было известно, что делали нацисты с евреями? Ты слышала про концлагеря?

— Нет, конечно. Я ничего об этом не знала, а счастье, как говорится, в неведении.

— Да этого не может быть! Как ты могла не знать? А «хрустальная ночь»?! Это же в Берлине было…

— Об этой ночи я, конечно, знала. Сгорели более ста синагог, более двухсот домов, принадлежащих евреям. Я видела разбитые витрины разграбленных магазинов, принадлежащих им же. Все улицы были засыпаны стёклами. Скорее ту ночь надо было бы назвать «ночь битых стёкол». Но «хрустальная», конечно, красивее. Но ты не забывай, если учил историю, что то событие многие в моей стране тогда осудили. И я в том числе. Я поделилась своим возмущением с мужем. Он мне ответил, что евреи сами спровоцировали эти события тем, что убили немецкого дипломата в посольстве в Париже. Он умел успокоить меня. Но ты же знаешь, что в газетах во все времена печатают только то, что нужно власти. Интернета тогда не было, и обычные люди не могли знать всего. Но я точно помню, как Шахт — тогдашний министр финансов и друг Ральфа, публично осудил эту акцию.