Переписка 1826-1837
Шрифт:
De l'écho! Voilà que j'y songe. Fort heureux sans doute que Mrs Lamarque et consort[s] ne trouvent pas d'écho en France, mais moi, en trouverai-je, mon ami, dans Votre âme? Nous verrons. Voilà, cependant, un doute qui me fait tomber la plume de la main. Il ne tiendra qu'à vous de me la faire ramasser; un peu de sympathie [s'il vous plait] dans votre prochaine lettre. M. Naschtschokine me dit que vous êtes singulièrement paresseux. Fouillez un peu dans votre tête, et surtout dans votre cœur qui bat si chaud quand il le veut, vous y trouverez [j'en suis sû[r]] plus de sujets qu'il ne nous en faut pour nous écrire le reste de nos jours. Adieu, cher et vieil ami. Et mon manuscrit donc? j'allais l'oublier: Vous, ne l'oubliez pas, je vous prie. Tchadaeff.
18 Septembre.
J'apprends que Vous êtes nommé, ou comment est-ce? que Vous êtes chargé d'écrire l'histoire de Pierre le Grand: à la bonne heure; [666] je vous en félicite du fond de mon âme. J'attendrai pour vous en dire quelque chose, que vous m'en parliez vous-même. Adieu donc.
[Me] Voilà que je viens de voir vos deux pièces de vers. Mon ami, jamais vous ne m'avez fait tant de plaisir. Enfin, vous voilà poète national; vous avez enfin deviné votre mission. Je ne puis vous exprimer la satistaction que vous m'avez fait éprouver. Nous en reparlerons une autre fois, — beaucoup. Je ne sais si vous m'entendez bien? — La pièce aux ennemis de la Russie est surtout admirable; c'est moi qui vous le dis: il y a là plus de pensées qne l'on n'en a dit et fait depuis un siècle en ce pays. Oui, mon ami, écrivez l'histoire de Pierre le Grand. Tout le monde n'est pas de mon avis ici, vous vous en doutez bien; mais laissons-les dire — et avançons; quand l' on a deviné […] [667] un bout de la puissance qui nous pousse, une seconde fois, on la dev[inera toute] [668] entière, bien sûr. J'ai envie de me dire: voici venir notre Dante enfin […] [669] ce serait peut-être trop hâtif; attendons. [670]
666
В подлиннике: à la bonheur
667
Прорвано.
668
Прорвано.
669
Прорвано.
670
Ну, друг мой, что же вы сделали с моей рукописью? Не заболела ли она холерой? Но, говорят, холера у вас не появлялась. Не сбежала ли она случайно? Но в таком случае, дайте мне какое-нибудь указание. Для меня было большим удовольствием снова увидеть ваш почерк. Он напомнил мне время, которое, правда, немногого стоило, но всё же было не лишено надежд; пора великих разочарований тогда еще не наступила. Поймите, я говорю о себе; но и для вас, мне кажется, было преимуществом то, что вы еще не исчерпали всех жизненных возможностей. Действительность для вас оказалась сладостной и блестящей, друг мой: и всё же, бывает ли такая действительность, которая стоила бы обманчивых чаяний, неоправдавшихся предчувствий, лживых видений счастливого возраста неведения? Вы сказали, что хотите побеседовать: поговорим же. Но предупреждаю вас: я не весел; а вы — вы раздражительны. И притом, о чем нам говорить? Я полон одной мыслью, вы знаете это. Если случайно у меня в голове и появятся какие-нибудь другие мысли, они наверное будут связаны в конце концов всё с той же, одной: подумайте, устроит ли это вас. Если бы еще вы передали мне какие-либо мысли из вашего умственного мира, если бы вы вызвали меня как-нибудь. Но вы хотите, чтобы я заговорил первый; будь по вашему, но еще раз: берегите нервы! Итак, вот что я скажу вам. Заметили ли вы, что в недрах мира нравственного происходит нечто необыкновенное, нечто подобное тому, что происходит, как говорят, в недрах мира физического? Скажите мне, пожалуйста, как это на вас действует? С моей точки зрения этот великий переворот вещей в высшей степени поэтичен; вряд ли вы можете оставаться к нему равнодушны, тем более, что поэтический эгоизм может найти себе в этом, как мне представляется, обильную пищу: разве можно оказаться незатронутым в самых сокровенных своих чувствах во время этого всеобщего столкновения всех элементов человеческой природы? Я видел недавно письмо вашего друга, великого поэта: его живость, веселость наводят страх. Не можете ли вы мне объяснить, почему теперь в этом человеке, который прежде мог грустить о всякой мелочи, гибель целого мира не вызывает ни малейшей скорби? Посмотрите, друг мой: разве воистину не гибнет мир? разве для того, кто не в состоянии предчувствовать новый, грядущий на его место мир, [заметьте, что] это не является ужасным крушением? [Вы] Неужели вы также можете не останавливаться на этом мыслью и чувством? Я уверен, что и чувство и мысль вынашиваются, неведомые вам, где-то в глубине вашей души, только они не могут проявиться, будучи, вероятно, погребены в куче старых идей, привычек, условностей, которыми, что бы вы ни говорили, неизбежно проникнут всякий поэт, во всем, что он делает, вследствие того, друг мой, что, со времен индуса Вальмики, певца „Рамаяны“, и грека Орфея до шотландца Байрона, всякий поэт и посейчас должен повторять одно и то же, в какой бы части земного шара он ни пел.
Ах, как хотелось бы мне пробудить одновременно все силы вашей поэтической личности! Как хотел бы я сейчас же вскрыть всё, что, как я знаю, таится в ней, чтобы когда-нибудь услышать от вас одну из тех песен, которых требует наш век! Как тогда всё, что сегодня проходит мимо, не оставляя следа в вашем уме, сразу же поразит вас! Как всё примет в ваших глазах новое обличье! До тех пор, продолжим нашу беседу. Еще недавно, год тому назад, мир жил в спокойной уверенности в своем настоящем и будущем и молчаливо рассматривал свое прошлое и поучался им. Дух возрождался в спокойствии, человеческая память пробуждалась, убеждения приводились в согласие, страсть подавлялась, не было пищи для раздражения, тщеславные находили удовлетворение в прекрасных трудах; все человеческие потребности постепенно сосредоточивались в познании и все человеческие интересы постепенно сводились к единому интересу — к участию в развитии всемирного разума. Во мне была безграничная вера, безграничное к этому доверие. В блаженном согласии мира, в этом будущем, я находил свой душевный покой, свою будущность. И вдруг неожиданно ворвалась тупость одного человека, одного из тех людей, которые, без их на то согласия, призваны руководить человеческими делами. И вот, сразу же спокойствие, мир, будущность — всё исчезло. Подумайте только: это явилось следствием не одного из тех великих событий, которые созданы для того, чтобы потрясать империи и губить народы: глупость одного человека! В водовороте вашей жизни вы не могли почувствовать этого так, как я: это ясно; но неужели изумительное, не имеющее себе подобных происшествие, отмеченное печатью провидения, представляется вам обыкновеннейшей прозой или, в лучшем случае, дидактической поэмой, вроде Лиссабонского землетрясения, до которого вам нет никакого дела? Не может быть! У меня слезы выступают на глазах, когда я всматриваюсь в великий распад старого [общ[ества]], моего старого общества; это мировое страдание, обрушившееся на Европу так неожиданно, удвоило мое собственное страдание. Однако же, всё закончится хорошо, я вполне в этом уверен и имею утешение видеть, что не я один не теряю надежды на возврат разума к здравому смыслу. Но как произойдет перемена, когда? При посредстве ли могущественного ума, нарочитым образом посланного нам провидением для совершения этого деяния, или же оно явится следствием ряда событий, порожденных им для просвещения рода человеческого? Не знаю. Но смутное предчувствие говорит мне, что скоро появится человек, который принесет нам истину веков. Может быть, вначале это будет некоторым подобием политической религии, проповедуемой в настоящее время Сен-Симоном в Париже, или же нового рода католицизма, которым несколько смелых священников, как говорят, хотят заменить тот, который утвердила святость веков. Почему нет? Не всё ли равно, как произойдет первый толчок того движения, которое должно завершить судьбы человечества? Многое, предшествовавшее великой минуте, когда благая весть была провозглашена божественным посланцем, было предназначено для приготовления к ней мира; и в наши дни, без сомнения, также произойдет многое для подобной же цели; перед тем, как мы получим от неба новую благую весть. Будем ждать.
Не поговаривают ли о всеобщей войне? Я утверждаю, что ее не будет. Нет, друг мой, путь крови уже не есть путь провидения. Как бы ни были глупы люди, они не будут больше терзать друг друга как звери: [1604] последняя река крови пролилась, и сейчас, когда я вам пишу, источник ее, слава богу, иссяк. Без сомнения, нам угрожают еще грозы и общественные бедствия; но уже не народная ярость принесет людям блага, которые им суждено получить: отныне не будет больше войн, кроме случайных — нескольких бессмысленных и смешных войн, чтобы вернее отвратить людей от привычки к убийствам и разрушениям. Наблюдали ли вы за тем, что творилось во Франции? Не казалось ли, что она подожжет мир с четырех сторон? И что же? Ничего подобного. Что происходит? В глаза посмеялись любителям славы, захвата; мирные и разумные люди восторжествовали, старые фразы, которые так хорошо звучали еще недавно в ушах французов, не находят в них больше отклика.
Отклик! Вот о чем я мечтаю. Очень, конечно, хорошо, что господа Ламарк и его присные не находят во Франции отклика, но я, друг мой, найду ли его в вашей душе? Увидим. Однако из-за этого сомнения перо выпадает у меня из рук. От вас будет зависеть, чтобы я опять взялся за него; выразите мне немного симпатии [пожалуйста] в вашем следующем письме. Нащокин говорит, что вы поразительно ленивы. Поройтесь немного в своей голове, особенно же в своем сердце, которое так горячо бьется, когда хочет: вы найдете больше чем нужно, чтобы мы могли писать друг другу до конца наших дней. Прощайте, милый старый друг. А моя рукопись? Чуть было не забыл про нее. Вы-то не забудьте о ней, пожалуйста. Чаадаев.
18 сентября.
Я узнал, что вы получили назначение, или как это назвать? что вам поручено написать историю Петра Великого. В добрый час! Поздравляю вас от всей души. Перед тем как высказываться дальше, я подожду, пока вы сами заговорите со мной об этом. Прощайте же.
Я только что прочел ваши два стихотворения. Друг мой, никогда еще вы не доставляли мне столько удовольствия. Вот вы, наконец, и национальный поэт; вы, наконец, угадали свое призвание. Не могу достаточно выразить свое удовлетворение. Мы побеседуем об этом в другой раз, обстоятельно. Не знаю, хорошо ли вы понимаете меня. Стихотворение к врагам России особенно замечательно; это я говорю вам. В нем больше мыслей, чем было высказано и осуществлено в течение целого века в этой стране. Да, друг мой, пишите историю Петра Великого. Не все здесь одного со мною мнения, вы, конечно, не сомневаетесь в этом, но пусть говорят, что хотят — а мы пойдем вперед; когда найдена […] [1605] одна частица подталкивающей нас силы, то второй раз ее наверное найдешь целиком. Мне хочется сказать себе: вот, наконец, явился наш Данте […] [1606] это было бы, может быть, слишком поспешно. Подождем.
Адрес: Его высокоблагородию милостивому государю Александру Сергеевичу Пушкину. В Царском Селе В доме Панаевой.
Очень благодарю Вас, любезный Михайло Данилович, за Ваше письмо и известие. Я был в П.[етер]Б.[урге]и не знаю, как не попал к Вам. Сказывают, вы были больны желчью. Избави Вас бог — и в какое время! — Смотрите, чтоб холера не захватила вас при своем отступлении. Вы нам нужны.
Вот письмо Геслингу — где он? что он? Доставьте это ему, сделайте одолжение, и будьте здоровы.
С. С. 28 сент. А. П.
Адрес: Его высокоблагородию м. г. Михаилу Даниловичу Деларю. в С.-Петербург у Синего моста в доме министра внутренних дел.
le 29 Septembre — Trigor.
Après avoir lu samedi passé avec un plaisir indéfinissable Три стихотворения на взятие Варшавы, mon imagination en fut si occupée que toute la nuit je rêvais à vous. Je me souviens de vous avoir donné un baiser sur vos yeux — et jugez de mon agréable surprise — le matin même le postillon m'apporte votre lettre du 11. Je voudrais vous donner un baiser sur chacun de vos agréables œil, [671] cher Alexandre, pour le témoignage de l'intérêt que vous voulez bien prendre à moi — mais soyez tranquille. Le Choléra a fait le tour du gouvernement en règle en ville comme à la campagne, et moins qu'ailleurs elle a fait des ravages. Mais ce qui est remarquable vraiment, ce que à Велики Луки et à Novorgeff elle n'a pas paru avant que l'on y passa le corps du Grand D.[uc] Cons.[tantin] — et elle a été cruelle. Il n'y avait personne de malade dans la suite du Duc et pourtant tout dès qu'ils ont quitté la maison de Д. H. Филозофов, dans 24 heures et moins 70 pers.[onnes] sont devenues malades. Ainsi partout sur son passage. Pour nous [672] confirmer dans cette observation je viens de recevoir une lettre de ma nièce Bégitcheff qui nous mande que depuis quelque temps la maladie a de nouveau augmenté à Pétersbourg, qu'il y a journellement 26 et plus de malades — et je soupçonne que la même cause produit le même effet — et comme la dimension de Péters.[bourg] est plus grande que partout où a passé le corps du G.[rand] D.[uc] la maladie y durera plus longtemps. — Je vous répète elle ne montre pas à la hauteur de nos montagnes. Les beaux esprits se rencontrent et nous eûmes la même idée pour Sawkina.Акулина Гарасим[овна], à qui la moitié du terrain appartient, la vendra peut-être. — Et comme vous dites que cela ne presse pas il y a de l'espérance, mais ce que vous me dites de votre séjour à Pétersbourg, m'a fait naître l'idée: n'est-ce pas pour toujours que vous y êtes fixé. — Sawkino ne peut être qu'une chaumière pour deux mois d'été et si vous en faites l'acquisition — il faudra un été pour le rendre habitable. — Je vous prie de faire mon compliment à votre belle femme, mes filles vous font le leur. Rappellez-moi un peu au souvenir de ma chère N.[adejda] O.[ssipovna]. J'ai été ce temps-ci bien malade d'une fièvre suite des maux d'est.[omac], je me suis remise. Adieu, portez-vous bien et croyez-moi toujours votre tendrement dévouée P. O. [673]
671
Описка вместо yeux
672
Переделано из me
673
29 сентября. Тригорское.
В прошлую субботу я с невыразимым удовольствием прочитала […]: они до такой степени заняли мое воображение, что всю ночь я видела вас во сне. Помню, поцеловала вас в глаза — судите же о неожиданном моем удовольствии, когда в то же утро почтальон принес мне ваше письмо от 11-го. Мне хотелось бы поцеловать оба ваших милых глаза, дорогой Александр, за проявленное ко мне внимание, — но будьте покойны. Холера обошла губернию по всем правилам — города и деревни, но с меньшими опустошениями, чем в других местах. Но вот что действительно замечательно: в Великих Луках и Новоржеве она не появлялась до проследования тела великого князя Константина — и была там жестока. Никто из свиты великого князя не заболел, однако же сразу после отбытия их из дома Д. Н. Философова за одни сутки захворало не менее 70 человек. Так всюду на его пути. Это наблюдение подтверждается полученным мною от моей племянницы Бегичевой письмом, в котором она сообщает, что с некоторых пор болезнь в Петербурге опять усилилась, что ежедневно заболевает по 26 или более человек, — и я подозреваю, что одна и та же причина производит одно и то же действие, — а так как Петербург обширнее всех мест, по которым следовало тело великого князя, то болезнь в нем и удержится дольше. Повторяю, она не поднимается на наши высоты. Умным людям приходят в голову сходные мысли, и у нас с вами явилась общая мысль о Савкине. Акулина Герасимовна, которой принадлежит половина земли, может быть и продаст ее. А так как вы говорите, что это не к спеху, то есть надежда; но то, что вы пишете о пребывании вашем в Петербурге, заронило во мне мысль: разве не навсегда вы там обосновались? — Савкино может служить приютом лишь на два летних месяца, и если вы приобретете его, то потребуется целое лето, чтобы сделать его обитаемым. — Прошу вас приветствовать свою красавицу-жену, дочери мои вам кланяются. Напомните об мне моей милой Надежде Осиповне. Я всё это время была очень больна лихорадкой, следствием желудочных болей, теперь я поправилась. Прощайте, будьте здоровы и уверены в постоянной нежной преданности вашей П. О.
Любезный Александр Сергеевич — об тебе столько толкуют что всего не перескажешь — а так как ты человек с необыкновенным умазрением, — в [674] таком случае — ты сам угадаешь в чем толк, — что же касается до Тогановского — тольку ни какого не добьюся — как я уже тебе писал что денег я не получал, — а давал мне Рахманов — и теперь дает — но господа компанейщики не хотели и денег — лишь бы только взять вексель с Рахманова — чего я ему не предлогал, ибо знал что он на сие не 230 согласится — меня же они совершенно обидели — тем что не хотели доверить мне — пяти тысяч рублей. Теперь любезный друг, скажу тебе что я в страшном сокрушении что не мог с этими Минотаврами кончить — и потому предлагаю тебе либо дождатся моих денег, которые все сполна пришлю для удовлетворения сих и проч.: — а не то эти же 15 т.[ысяч] могу взявши тебе прислать — [и так] Тагоновский [с] Жемчужниковом едут к Вам; ты там с ними и кончишь — да дав своих 5 т.[ысяч] — К стати если можешь на сколько ты жалованья получаешь? Это меня собственно интересует. Чедаев всякий день в клобе, всякий раз обедает, — в обхождении и в платье переменил фасон [675] и ты его не узнаешь, — я опять угадал — что всё странное в нем было ни что иное как фантазия, а не [плот] случайность и не плот опытного равнодушия ко всему. Еще с позволения Вашего скажу (ибо ты не любишь чтоб я о нем говорил), рука на сердце говорю правду, — что он еще блуждает [676] — что еще он не нашел собственной своей точки, я с ним об многом говорил — основательности в идеях нет — [но и мое определение] себя часто противоречит. Но что я заметил — и это мне приятно, — человек весьма добрый — способен к дружбе, привящив, честолюбив более чем я, — себя совсем не знает потому и часто себя будет нужно изменять, что ничего не доказывает — тебя очень любит — но менее чем я. — О ломбарде не беспокойся. Я всё забывал спросить у Дм.[итрия] Вас.[ильевича]; — заглажу тем, что попрошу его чтобы он моими деньгами заплатил, а там сочтемся. Завтре будет продолжение а теперь приехали гости, чорт [677] им рад. Натальи Николаевне — мое всенижайшее почтение. Повар солгал что его хотели в солдаты; это есть или была отговорка, чтоб приличнее отойти от тебя — узнал я сие от Власа. Прощай. В Великих Занятиях не забуть меня. —
674
Переделано из ты
675
В подлиннике: Васон
676
В подлиннике: плуждает
677
В подлиннике: четр
П. Нащокин.
2-ая часть Странника удивительно хороша. Высокое Воображение — поэт à ла Бейрон — а не записки молодого офицера. Есть и пустяки. Печатается.
30 сентября 1831-го года.
Портрет.
Merci, Madame, pour l'élégante traduction de l'ode — j'y ai remarqué deux inexactitudes [678] et une erreur de copiste. Иссякнуть veut dire tarir; скрижали — tables, chroniques. Измаилской штык la bayonnette d'Ismaël — non d'Ismailof.
678
Переделано из une inexactitude
Il y a pour vous une lettre à Pétersbourg; c'est une réponse à la première que je reçus de vous. Faites-vous la [679] donner — j'y ai joint l'ode à feu le Prince votre père.
Mr Опочинин m'a fait l'honneur de passer chez moi — c'est un jeune [homme] bien distingué — je vous remercie de sa connaissance.
Ces jours-ci je suis à vos pieds.
Адрес: Madame Hitrof. [680]
679
Переделено из 1'[envoyer][?]
680
Спасибо, сударыня, за изящный перевод оды — я заметил в нем две неточности [1607] и одну описку переписчика. [Иссякнуть], означает tarir; [скрижали] — tables, chroniques. [Измаилской штык] — la bayonette d'Ismaél, а не d'Ismailof. [1608]
В Петербурге есть для вас письмо; это ответ на первое полученное мною от вас. Велите его вам доставить — я приложил к нему оду, посвященную покойному князю, вашему батюшке.
Г-н Опочинин оказал мне честь зайти ко мне — это очень достойный молодой человек — благодарю вас за это знакомство.
На этих днях буду у ваших ног.
Госпоже Хитровой.
Надеясь на твое снисхожденье к трудам моим, милый мой Александр Сергеевич, посылаю тебе 1. том моих переводов; вторый же доставлю с первой почтой. Прими его: порой он напомнит тебе товарища детских лет твоих и отчасти бурной молодости. Посылая 2. том, буду писать к тебе подробно о многом, теперь же спешу, чтоб не опоздать на почту. Не забывай меня, милый друг, и сохрани ко мне хоть сотую долю той дружбы, которой я гордился некогда. Итак до первой почты. Обнимаю тебя, и почитаю излишним уверять тебя в чувствах глубокого уваженья и преданности, которые всегда питал к тебе, и питать не перестану.
Душевно преданный тебе
Ал. Шишков. С. Останкино 6 октября 1831 года.
Жалею, любезный Павел Воинович, что дело разошлось за 5,000. Всё-таки я тебе благодарен за твои хлопоты, а Догановскому и Жемчужникову за их снисхождение. Ты же не сердись. Они не поверили тебе, потому что тебя не знают; это в порядке вещей. Но кто, зная тебя, не поверит тебе на слово своего имения, тот сам не стоит никакой доверенности. Прошу тебя в последний раз войти с ними в сношение и предложить им твои готовые 15 т., а остальные 5 заплачу я в течение 3 месяцев. Мне совестно быть не окуратным, но я совершенно расстроился: женясь, я думал издерживать в трое против прежнего, вышло в десятеро. В Москве говорят, что я получаю 10,000 жалованья, но я покаместь не вижу ни полушки; если буду получать и 4,000, так и то слава богу. Отвечай мне как можно скорее в Петербург, в Казачьем переулке в доме Дмитриева, О. С. Павлищевой, для доставления А. С. П. Прощай и будь здоров. Кланяюсь Ольге Андреевне и твоему наследнику.
Весь твой
А. Пушкин.
7 окт. Cарское Село 1831.
Инвалид, давно забывший путь к Парнассу, но восхищенный прекрасными, истинно народными стихами Вашими, попробовал на деле сделать им подражание на французском языке. Он не скрывал от себя всю опасность борьбы с вами, но, вами вдохновенный, хотел еще раз, вероятно в последний, завинтить свой Европейской штык. Примите благосклонно сей опыт и сообщите оный В. А. Жуковскому.
Ув -
Москва Октября 8. 1831. А. С. Пушкину.
[Приложение:]
Aux détracteurs de la Russie.
Imitation libre de Pouchkine.
Tribuns audacieux, orateurs populaires, Le colosse du nord excite vos fureurs; Laissez la, croyez-moi, vos absurdes clameurs, Les Slaves opposés à des Slaves leurs frères Ne vous demandent pas d'irriter leurs douleurs; Au foyer paternel c'est un débat antique, Issus de même race, ennemis dès longtemps, Les peuples divisés, tour à tour triomphants, Combattent par instinct et non par politique. Jamais sous un drapeau les a-t-on vu s'unir? Le Sarmate inquiet et le Russe fidèle Ont à vider entre eux leur sanglante querelle; S'il faut que l'un succombe, est-ce à nous de périr? L'un perdra-t-il son nom, ou l'autre son Empire? Pour que l'un d'eux triomphe, il faut que l'autre expire Et le monde ébranlé ne peut les contenir; Voilà tout le débat! — gardez donc le silence, Étrangers à nos mœurs, étrangers à nos lois! Dans ce drame imposant votre impuissante voix N'est qu'une insulte à cette lutte immense; Vous ne connaissez pas nos griefs, nos malheurs, Nos fastes arrosés et de sang et de pleurs, Nos triomphes d'un jour, nos haines séculaires; Praga, Moscou muets et solitaires Ne vous remplissent pas d'un morne et saint effroi… Que sert de prodiguer à ce colosse-roi Vos invectives surannées? N'a-t-il pas dédaignant de lâches destinées Aux flammes de Moscou répudié la loi Du tyran qui foulait vos aigles enchaînées? Serait-ce pour avoir naguère en vos remparts Respecté vos travaux, vos monuments, vos arts, De l'esprit et du gout merveilles éclatantes; Nous qui vainqueurs venus des bouts de l'univers Au pied de la Colonne établissant nos tentes Au prix de notre sang, avions brisé vos fers? Déclamateurs fougueux, descendez dans l'arène; Voyons, le vieux Géant est-il tout épuisé? Du glaive d'Ismayl le fer est-il brisé? La voix du Tsar retentit-elle à peine Dans le monde civilisé? Avons-nous donc perdu nos droits à la victoire? Comptons-nous peu de bras? — A l'appel de la gloire Savez-vous que des flancs du Caucase orageux Jusques aux bords glacés où la nature expire, Dès rives du Niémen jusqu'au Céleste empire, Comme un seul homme armé, vingt peuples généreux Vont s'élancer dans la carrière? Franchissant des climats l'éternelle barrière, S'ils venaient, vos guerriers, rhéteurs ambitieux, S'ils venaient dans ces champs où reposent leurs frères, Près de leurs tertres funéraires Bientôt ils dormiraient comme eux. [681]681
Клеветникам России.
Вольное подражание Пушкину.
Смелые трибуны, народные ораторы,
Северный великан возбуждает вашу ярость;
Послушайтесь меня, прекратите ваши бессмысленные вопли,
Славяне, восставшие на своих же братьев-славян,
Не просят вас обострять их страдания;
Это древний спор у родного очага.
Происходящие от одного племени, враги с давних пор,
Враждующие народы, поочередно одолевающие друг друга,
Борются по врожденному чувству, а не из политических видов.
Видели ли их когда-нибудь объединенными под одним знаменем?
Беспокойный сармат и верный русский
Должны порешить между собой свою кровавую распрю;
Если одному суждено пасть, то нам ли быть теми, кто погибнет?
Утратит ли один из них свое имя, или другой свое могущество?
Для торжества одного нужна смерть другого,
И потрясенный мир не может их сдержать.
Вот в чем спор! — Храните же молчание,
Вы, чуждые нашим нравам, чуждые нашим законам!
В этой величественной драме ваш бессильный голос —
Только оскорбление этой великой борьбе;
Вы не знаете наших обид, наших несчастий,
Наших летописей, орошенных и кровью и слезами,
Наших однодневных побед, нашей вековой ненависти;
Прага и Москва, безмолвные и пустынные,
Не наполняют вас мрачным и священным ужасом…
Чего достигнете вы, осыпав этого царя-великана
Своими устарелыми нападками?
Разве он, презирая позорную участь,
Среди пламени Москвы не отверг закона
Тирана, попиравшего ваших скованных орлов?
За то ли, что в былое время в ваших владениях
Он пощадил ваши труды, ваши памятники, ваше искусство,
Блестящие чудеса ума и вкуса?
Разве мы, пришедшие победителями с края света
И поставившие свои палатки у подножия Колонны,
Ценою нашей крови не разбили ваших оков?
Яростные витии, выходите на арену;
Посмотрим, истощились ли силы старого великана.
Иль сломан железный меч Измаила?
Иль голос царя стал едва слышен
В цивилизованном мире?
Иль мы потеряли право на победу?
Иль у нас мало рук? На призыв славы —
Знаете ли вы, что, от склонов бурного Кавказа
До ледяных побережий, где замирает природа,
От берегов Немана до Небесной империи,
Двадцать смелых народов, как один воин,
Ринутся в бой?
Если б, преодолев вечную преграду климатов,
Пришли ваши воины, — о, честолюбивые риторы, —
Если бы они пришли на эти поля, где покоятся их братья,
То около их могильных курганов
Скоро уснули бы также и они.