Переписка 1826-1837
Шрифт:
toute dévouée
P. Ossipoff.
Le 25 de Janvier
1832
Vos nouvelles par contradiction m'ont fait passer une nuit blanche et je n'en ai nul regret. Mon Alexis est fait lieutenant, за отличие, pardonnez cette vanité maternelle de vous en parler. Je lui avais envoyé les vers que vous ecrivîtes en réponse à Béranger, il en est tout charmé, et tout ce qui est de bon dans son régiment — un autre huzard qui a vu Léon nous a dit qu'il est rassasié des lauriers, et qu'il veut mettre son sabre de côté. — [724]
724
Мне доставляет истинное удовольствие выполнять ваши поручения, милый, дорогой Александр, но досадно, что до сих пор не удалось найти всех оставшихся книг или вещей. Н.[енила][?] О.[нуфриевна] [?] утверждает, что в сундуке, который, как говорят, принадлежит Никите, она нашла лишь те книги, которые я вам послала, и поломанную чайницу. Но я велю сделать обыск — мне хотелось бы знать, [каких] какого вида был сундук Никиты, так как очень может быть, что мне подсовывают другой, а настоящий прячут.
Присылка Северных Цветов доставила мне удовольствие, которое очень трудно выразить, и я очень тронута вашим любезным вниманием, дорогой Александр. Это прекрасный букет, брошенный на могилу нашего дорогого Дельвига, при воспоминании о котором я до сих пор не могу сдержать на ресницах горячей слезы. Мне кажется, что подбор стихотворений удачнее всего, что только появлялось в предыдущих сборниках. Издатель „Зеркала“ не соблаговолил назвать Языкова и какого-то Якубовича, чьи стихи, однако, не портят сборника. Я с полным правом могла бы сказать, пародируя вас [что я Северные Цветы читаю и не начитаюсь).
Здоровье Евпраксии довольно хорошо для ее положения; мы не виделись с 7-го числа, вследствие полного бездорожья; у нас нет ни снега, ни мороза, я не помню такой погоды, как в нынешнем году. Она, конечно, будет очень польщена вниманием, которое вы постоянно ей оказываете. Надеюсь, что ваша супруга также пребывает в добром здоровье, во всяком случае очень ей этого желаю. С чувством искреннего и нежного уважения остаюсь преданной вам П. Осиповой.
25 января 1832 г.
Ваши рассказы, как раз наоборот, заставили меня провести бессонную ночь, но я не жалею об этом. Мой Алексей произведен в поручики [за отличие), извините материнское тщеславие, заставляющее говорить вам об этом. Я послала ему стихи, которые вы написали в ответ Беранже; он и всё, что есть лучшего в его полку, восхищены ими. Другой гусар, видевший Льва, говорил нам, что он пресыщен лаврами и собирается оставить военную службу.
У меня есть оказия в Москву. Пришли мне Онегина для жены и для Дмитриева. Дмитриевский экземпляр ты отдал Элизе. Да, ради Христа, дай уж один экземпляр и Тургеневу, чтобы ему с горя с ним повозиться и поволочиться. — Между тем ты мне должен Северные Цветы, потому что мои ты надписал Дмитриеву. Пришли две книжки, одну мне, другую жене.
Если записка моя тебя дома не застанет, пришли мне книги к четырем часам.
Твои дела кончены. А.[ндрей] Хр.[истофорович] получил от меня 1000 на дорогу; остаюсь тебе должен 2 тысячи с чем-то. Если б ты был [], [725] то я бы мог и их тебе заплатить.
Ради бога, доставь как можно скорее письмо Рахманову. Ты не хотел отвечать мне на мое письмо, а это сделает мне чувствительную разницу.
Очень благодарю тебя за арапа. Фуляры пришлю с А.[ндреем] Хр.[истофоровичем]. Портрет мой Брюлов напишет на днях. Письмо твое о твоем брате ужасно хорошо. Кончил ли ты с ним? Прощай, до свидания.
725
Прорвано
Адрес: Его высокоблагородию м. г. Павлу Воиновичу Нащокину В Москве, у Пречистинских Ворот в доме Ильинской.
Trés certainement je n'oublierai pas le bal de M-de l'Ambassadrice et je vous demande la permission d'y présenter mon beau-frére Gontcharof. Je suis charmé qu' Онегин vous ait plu. Je tiens à votre suffrage.
Dimanche.
Адрес: Madame Hitrof. [726]
726
Конечно, я не забуду про бал у посланницы и прошу вашего разрешения представить на нем моего шурина Гончарова. Я очень рад, что [Онегин] вам понравился. Я дорожу вашим мнением.
Воскресенье.
Госпоже Хитровой.
Милостивый государь Александр Сергеевич!
Всем сердцем благодарю вас за альманак, и за все прекрасные цветы собственной вашей оранжереи; равно и за песнь Онегина, хотя я вздохнул, что она последняя, и герой ваш отложил путешествие свое по любезной отчизне.
Не скажу с Пчелою, что вы ожили: в постоянном вашем здоровье всегда был уверен; изменение только в том, что вы, благодарение Фебу, год от года мужаете и здоровеете. Ваши Годунов, Моцарт и Салиери доказывают нам, что Вы не только Поэт-Протей, но и сердцеведец, и живописец, и музыкант. До сих пор после Карамзина (в старинных его мелких стихах) один только Пушкин заставляет меня читать белые свои стихи и забывать о рифмах.
Но старческая искренность и говорливость заставили меня позабыть в приговор Полевого о нашей братье ветеранах. По крайней мере я еще жив для чутья к изящному. Оно увлекло меня.
Заключаю столь же искренним уверением в совершенном почтении, которое навсегда сохранит,
милостивый государь, покорнейший ваш слуга Иван Дмитриев.
P. S. Дозвольте попросить вас сказать мое почтение вашим родителям и любезному Василью Андреевичу. Я еще прочитал прекрасные стихи его уже в печати, с прежним чувством умиления и благодарности за себя и моего друга. Благодарю его также и за новейшую поэзию его в альманахе и Европейце.
Москва 1832 Февраля 1-го дня.
Милостивый государь, Иван Васильевич,
Простите меня великодушно за то, что до сих пор не поблагодарил я Вас за Европейца и не прислал вам смиренной дани моей. Виною тому проклятая рассеянность петербургской жизни и альманахи, которые совсем истощили мою казну, так что не осталось у меня и двустишия на черный день, кроме повести, которую сберег и из коей отрывок препровождаю в Ваш журнал. Дай бог многие лета Вашему журналу! Если гадать по двум первым №, то Европеец будет долголетен. До сих пор наши журналы были сухи и ничтожны или дельны да сухи; кажется Европеец первый соединит дельность с заманчивостию. Теперь несколько слов об журнальной экономии: в первых двух книжках Вы напечатали две капитальные пиэсы Жуковского, и бездну стихов Языкова; это неуместная расточительность. Между Спящей Царевной и мышью Степанидой должно было быть по крайней мере 3 нумера. Языкова довольно было бы двух пиэс. Берегите его на черный день. Не то как раз промотаетесь и принуждены будете жить Раичем да Павловым. Ваша статья о Годунове и о Наложнице порадовала все сердца; насилу-то дождались мы истинной критики. NB избегайте ученых терминов; и старайтесь их переводить, то-есть, перефразировать: это будет и приятно неучам и полезно нашему младенчествующему языку. Статья Баратынского хороша, но слишком тонка и растянута (я говорю о его антикритике). Ваше сравнение Баратынского с Миерисом удивительно ярко и точно. Его элегии и поэмы точно ряд прелестных миниатюров; но эта прелесть отделки, отчетливость в мелочах, тонкость и верность оттенков, всё это может ли быть порукой за будущие успехи его в комедии, требующей, как и сценическая живопись, кисти резкой и широкой? Надеюсь, что Европеец разбудит его бездействие. Сердечно кланяюсь Вам и Языкову.
4 янв. [727] 32.
Генерал-адъютант Бенкендорф покорнейше просит Александра Сергеевича Пушкина, доставить ему объяснение, по какому случаю помещены в изданном на сей 1832 год альманахе под названием Северные Цветы некоторые стихотворения его, и между прочим Анчар, древо яда, без предварительного испрошения на напечатание оных высочайшего дозволения.
727
Описка, вместо февраля
7-го февраля 1832. Его высокоблагородию А. С. Пушкину.
Милостивый государь Александр Христофорович,
Ваше высокопревосходительство изволили требовать от меня объяснения, каким образом стихотворение мое, Древо яда, было напечатано в альманахе без предварительного рассмотрения государя императора: спешу ответствовать на запрос Вашего высокопревосходительства.
Я всегда твердо был уверен, что высочайшая милость, коей неожиданно был я удостоин, не лишает меня и права, данного государем всем его подданным: печатать с дозволения цензуры. В течение последних шести лет во всех журналах и альманахах, с ведома моего и без ведома, стихотворения мои печатались беспрепятственно, и никогда не было о том ни малейшего замечания ни мне, ни цензуре. Даже я, совестясь беспокоить поминутно его величество, раза два обратился к Вашему покровительству, когда цензура недоумевала, и имел счастие найти в Вас более снисходительности, нежели в ней.
Имея необходимость объяснить лично Вашему высокопревосходительству некоторые затруднения, осмеливаюсь просить Вас назначить час, когда мне можно будет явиться.
С глубочайшим почтением и совершенной преданностию, честь имею быть, милостивый государь
Вашего высокопревосходительства покорнейший слуга Александр Пушкин
7 янв. [728] 1832 С. Пб.
728
Описка, вместо февраля