Чтение онлайн

Не прислали все-таки мне выписанные журналы с твоим и И. A.! 451 Не найти.

Христос с тобой!

Молись, Ванёк. Молиться вместе давай! Не надо этой «дрожи», — я ее знаю. Не будет и госпиталя. Но, Ванёк, если в хорошей клинике, то м. б. тебе покойней было бы для болей? Почему ты клиники боишься? Я же тоже была! Режим тебе, друг мой, нужен! Подумай!

Ваня, читал ли ты «Mein Kampf»? Гитлера?452 Обязательно прочти — это же важнейшая книга. Это необходимо знать.

Пиши лучше на меня и заказные письма. Арнольд все равно их видит, и это «для Оли». — Он читает по-русски. У нас здесь каждый может получать заказные — лишь бы расписка!

189

И. С. Шмелев — О. А. Бредиус-Субботиной

20. VIII.42 3–30

Только что твои письма, 14 и 14–15 авг.

Ольгунка, безумица, что ты с собой опять выделываешь?! Бедная моя детка, я плакать хочу, от боли за тебя, от жалости, от бессильной любви к тебе, от счастья, что ты моя-любимка, от твоего ослепления, — ведь сжигаешь себя дикими мыслями… хоть для меня-то пожалей себя, выкинь из переполненного — да, да! — сердца эти колючки, тобой же втиснутые! Или ты это от избытка моей — безумной! — любви к тебе?.. Знаешь… «мышь сыта — так и мука горька»! Ты, прямо, бешеная какая-то… такой и самому Достоевскому не снилось. Да что ты наворачиваешь пугал?! Я только руками развожу, не могу ничего понять… — какая-то одержимость..? Ольга, дрянная девчонка, если бы я сейчас был с тобой, я тебя, кажется, всю бы… не знаю, что бы с тобой я сделал… искусал бы, искромсал бы… — чего ты хочешь, дотерзать меня так, что я снова оторопею от пугающего сознания, что болен, что не закончу заветного, что не свижусь с тобой..? Я хочу, до метанья хочу тебя увидеть, быть с тобой, сердце свое вынуть и тебе дать — на, смотри, _ч_т_о_ там… _к_т_о_ там! Как в зеркале увидишь, и — только тогда поверишь, наконец, безумица, девчонка моя ненаглядная… что ты со мной делаешь, _з_а_ _ч_т_о?! Я два месяца был болен, терял себя, отчаивался, гнал мысли, и отдавался им… — ужас брал — _в_с_е_ рушится, и тебя не встречу, и все мое в хаосе, не завершено… — ну, раз я такой «мнитка», как одна глупая девчонка, которая дороже мне всего на свете, без которой мне _с_в_е_т_у_ нет, жизни нет… о, ми-лая… да как же тебе еще-то говорить? Слушай, глупе-нок, «сытая»… — твои письма, особенно от 4–5 авг. — в болях-то моих! — меня приканчивали… ты там такое наворотила… — ты что мне сказала?! — «подарки мне в тягость»! Ты что, с ума сошла… после всего? _в_с_е_г_о? Да ты поставь, безумица, себя на мое место… я бы тебе так писал! Все твое, все… — свет и радость и счастье мне… я целую, я безумствую от твоего… а ты про мое — «в тягость»! Не посылать? лишишь меня? Это твое безумство кричит, не сердце. Ты себя жжешь, — Господи, на глазах сгорает, и я бессилен..! «Ненужно и неуместно» — что-то я о Швейцарии писал? Да ты в своем уме? — как из ушата… да что ты… окстись! Конец этого письма — лекция о труде, отшвыриваешь мое все, что возносило меня, — ведь я часы считал, когда получишь… а ты свела — «добивается благодарения!» Ты очумела? Я швейцару духи оставил, ты о них не поминала, я затревожился, — дошли ли… а ты — «ну спасибо, еще раз!» Окстись, бешеная девчонка… у, как люблю тебя, себя не помню… Слушай. Завтра я подаю прошение. Опущу руки лишь тогда, когда стукнусь об стену лбом. Твой Ванёк будет с тобой, только бы дали разрешение. О, как я удесятерю свою жизнь, как ослепительно опалю ее, как всю душу тебе отдам, безумная-любимая! Глаза твои выпью своими, в себя вберу, в сердце волью, пусть сгорит… — люблю тебя… какое еще слово найти, чтобы сказать тебе, _к_а_к…?! Или ты только _д_е_л_у_ поверишь..? да? то-лько…?! Хорошо. От тебя зависит… Я страстно хочу тебя видеть… все забыть с тобой, в тебе, _т_о_б_о_ю_ ото всего закрыться… Ольга, Ольгунка, ласточка… — я все тот же, больше… глубже, нежней, крепче… о, как крепко! — Я здоров, в час добрый сказать. _В_с_е_ прошло. Снова мои бока становятся гладкими, есть хочется… — тебя бы съел, да жалко… очень уж ты ре-дкостная… глу-пая… — воображаю, какая же ты, когда…!? _В_с_е_ плавишь… — воображаю… ах, ты пожар-стихия! И как ты такая уродилась, счего..? Вулканы, что ли, столкнулись… и — выкинули такой цветок стихийный, огненный, — но помни, ты же не «купина»… — ведь ты сгораешь, бедная… меня-то хоть пожалей… я только тобой дышу, весь в тебе, все-гда!!! Ведь это болезнь меня в оторопь… я коченею… и все же, я через силу — «нервное спадание» было предельно! — писал тебе. Не могу я гореть годами безнаказанно. У меня же еще есть жизнь, внутренняя моя работа над сырьем, ждущим света! — пой-ми же, ведь ты же меня любишь, мое любишь… и знаешь ему цену! Ведь для него-то ты хоть часть меня уделишь, жадная?! не все же для себя… для тебя у меня особая сила есть, — увидишь меня, упьемся с тобой песнями сердца… если твое не остынет скоро, не утомится… — _в_с_е_ поймем друг в друге и _в_с_е, все возьмем друг у друга… Олёнок мой, я здоров, мой «барометр» — хочу писать! — вот самое верное. Но пока тебя не поцелую… не исцелую… не выпью, сколько силы хватит — не приступлю вплотную. Если же мне вплотную вложиться, тогда — _в_с_е_ на время захлопнется, я стану бессилен… знаю! Жду тебя, жду безумицы моей, и уже нет сил терпеть… — только бы увидеть, услышать, как стучит сердце твое. Во мне стучит… — оль-оль-оль… олька-олькушка… глупка-безумка… ты его так собой настучала, так налила собой… — вся кровь горит тобой… и я — безумец. Помни: Шахбагов твой слишком самоуверен, указывая на операцию. Где бесспорность данных? «Из одной и той же почки» — не довод. Почка почему-то ослабела, потеряла способность сопротивляться чему-то анормальному для нее. Ты тифом болела? Почка могла чем-то от тифа повредиться. И каждая инфекция — повторение, почка очень реагирует на инфекцию. Но главное: вот эту-то ослабленную еще мытарили, инструментами раздражали, лекарствами… — чего же тут не понять! Я читал, что, как последствие — от осмотров, от раздражений… и сколько через это — неверных диагнозов! И Серов подтвердил. Ни-ни, не соглашайся на операцию, — все испробуй, — вылечишься! Надо же на сто процентов быть уверенной, что операция — единственное. Так какой-то твой доктор правильно сказал. Так и мой говорит. Надо прежде всего укрепить «главный регулятор» и главный оплот против болезней, — «центральную нервную систему». Она у тебя не защищает тебя! Разве я не вижу, как ты вся разболталась! Да, вся. И не щадишь себя. Ведь новое заболевание твое — «жар»… писала ты… — может опять влиять! Застрахуй себя от гриппа! молю! Приказываю тебе! Ты помни: ты не только себе принадлежишь, ты — моя, ты мне себя подарила-отдала, всю себя… помни! И я требую, как права, — обереги же себя, хоть из жалости ко мне, Олюночка! Я не слова пишу, когда говорю — люблю… — я сердце свое тебе отдал, оно твое… так побереги же его, если оно тебе хоть чуть дорого. Оля, во имя того, что мы с тобой создадим в творчестве… побереги себя, меня… Я повторяю: твой рассказ очень хорош, и погрешности какие — я лично укажу тебе. Но для меня — несомненна твоя сила. Знаток по зерну определит урожайность, добротность, качество. Я _з_н_а_ю, _ч_т_о_ ты можешь, — клянусь тебе всем святым… — в этом лгать никто и ничто меня не может заставить. Ты мнительна, ты _р_о_б_к_а, при всем твоем бешеном характере, при всей твоей «гордыне». И все это не недостатки твои, я _з_а_ _в_с_е_ тебя люблю, всю тебя цельную Ольгунку. У кого нет «червоточинки»? Я тебя-румянку, яблочко мое… сладкая моя, вот именно с «червоточинкой» и люблю… тем и сладка-остро, пряна… душистая моя… страстная, горючая-жгучая… обжигающая… — _л_ю_б_л_ю!

Со всем твоим об экранном вполне согласен, ты дала блестяще. И «лечение» гостя — чудесно. И определение моего недуга — точно, сжато, умно, — ты была бы большущим ученым и торила бы новые пути. Знай, Олюнка, если иные мои письма кратки, «хладны», если замедлены… — значит, _н_е_ мог, не в духе, разбит почему-либо… — я не только «прошлогодний», — я глубже, крепче для тебя, я вплавнен тобой в тебя, и без тебя мне не жизнь, а пустыня. Не смею клясться самым для меня священным… ты мне поверишь: я до боли твой, до сладкой боли, этого не сказать — _к_а_к. И мне очень больно, горько, что моя Олюнка томит себя напрасно, изводится, живет в надуманных и больных призраках. Сердце мое страдало, когда читал сегодня оба твои письма. Ужас охватывает, когда представляю, _ч_е_г_о_ ты наворачиваешь себе! — это же опять болезнь, это же чистая истерия, неврастения, — борись же, найди равновесие, не испепеляйся, хоть — повторю! — для меня-то, меня-то пожалей. Если бы ты была тут… как чутко, как нежно-ласково прильнул бы к тебе, как тихо голубил мою Олюну… мою больную девочку… мою найденную так благодатно, единственное отныне дорогое мне на свете! Ну, ми-лая… дай твою головку, вот сюда, к сердцу… слышишь, как оно тобой живо, тобой трепещет, за тебя трепещет? Сколько бы сказать хотел тебе, шептать, — так это глубинно _н_а_ш_е, так только нам понятно, только нам присуще! Оля, какой блеск зажигается во мне, от тебя, живое мое вино, мое Оле-шампанское… чуть-чуть пьянящее… чуть-чуть дурманное сладко… — и сколько образов, мыслей, планов… сколько чистого, не сжигающего огня… огня освящающего — от тебя во мне! Оля, ты устала бы слушать… ты заворожилась бы… если бы я сейчас вот стал говорить тебе… так ярко во мне, так образы теснятся… такой простор воображенью! Ты меня зажигаешь, огневая моя, чудеска моя… чарующая тайной-чудом, в тебе творящимся… о, сколько бы дала ты мне, как я это _з_н_а_ю!.. — мы нашли бы новый с тобой язык… _н_а_ш_ язык, мы понимали бы с намека взглядом, с движенья брови, с уголка губы… со вздоха… Оля, твой всегда, вечно до… вечности! Твой Ванёк, только твой — и весь. Как целую!

[На полях: ] Оля, верь: завтра начну — и — добьюсь! Хочу с тобой в лесу — остановиться на поляне… и видеть небо в твоих глазах.

Какой суп сварил! — сам. А сейчас — яблоки, так хочу… очень люблю мармелад, — умею!!

Оль, приди… во сне хоть пока… дай же обнять тебя! Что со мной?!

Даже намека на склероз нет. Оль, дай глазки… вот! Ты чувствуешь? _к_а_к_ целую..? Вот так?

Помни: ни-ка-кой болезни нет, доктор доволен. Но бром мне необходим! Иначе я — как в 37–38 гг.

Спешу на почту. И все-то есть хочу! Ночью — проснусь — и вот — _в_с_е_ вижу… смешно!

С тобой мы бегали бы по лесам, на велосипедах, — так мне все легко, а с тобой… я стал бы до того юным… _г_л_у_-_п_ы_м… — и ты смеялась бы… как дети играли бы… я, ведь, такой еще «мальчонка»! — несмотря на _в_с_е! М. б. и увидишь. Сказала бы: ах, болтушка!

190

И. С. Шмелев — О. А. Бредиус-Субботиной

20. VIII.42 9–30 вечера

Ласковая моя Олюночка, еще и еще перечитал твои письма, му-ку твою-мою… как мне душу всю перевернуло, что ты так страдаешь, _н_и_ из-за _ч_е_г_о! — и я бессилен крикнуть тебе, чтобы ты тотчас же услыхала, что ты сама себе все жгучим воображением накрутила! Но от этого еще больше нежность во мне, еще острее боль за тебя, — кажется, с радостью принял бы за тебя _в_с_е, все снял бы с тебя на себя, если бы возможно было. Олюна, Олюночка-ласка, успокойся, детка моя-надумщица… Ванёк твой все тот же, прежний, восторженный, светлый к тебе, молящийся на тебя, за тебя! Ты моя драгоценность неразменная, уют душевный, уюточка моя, славочка моя… успокойся, не надумывай, не выстрадывай лишние, ничем неоправданные муки! Молю, прошу тебя, у ножек твоих, целую их — они для меня, как все твое, — священны, чисты, как ножки моего ребенка, ну, все, все твое, все в тебе — покрыты для меня неизъяснимым чувством святой благоговейности… — вот что я чувствую, — ты вся для меня — _н_е_б_о_ мое… и твое душевное, вечное твое, слиты во мне с таким же прелестным земным в тебе… даже неровности, которые и тебя томят, и те мне дороги, — ведь они твои, из твоей сложной и как-то особенно чисто-святоболезненной сущности… — это неопределимо словом. Опять ты заболела, опять худеешь… Оля, овладей же собой, прогони эти навязчивые сумбурные тревоги, — это же не от _с_в_е_т_а! Ты умница, ты мудрая, ты понимаешь, как это отражается на тебе… Господи, я бессилен. Оля, неужели ты не можешь вообразить моего состояния во время минувшей, слава Богу, болезни, длившейся почти два месяца!!? Представь: когда часами, вот тут… у горла, томит… неизбывная тошнотность… — не хочу физиологических подробностей! — это такая мука, когда в тебе только эта «физиология», нестерпимая… ну, зубная боль, что ли… ни думать — или только мрачное! — ни говорить, ни дышать ровно… наливаешься тошнотой… и вот… часами… а потом еще боли, «схватки»-спазмы, крутишься от них… и чего-чего только не лезет в голову! «Ну вот, _в_с_е_ кончено… _п_у_с_т_о_т_а… ни солнца не видишь, ни света, ни в чем… и тревога о тебе… — надо же написать… Олюна томится, не увижу ее… к чему же _в_с_е_ было!..» — ох, Олёк, это не описать. С тоской глядишь на стол, на забытые рукописи… неоконченные… а, тягостно переживать в мыслях..! Представь, — и ты поймешь, почему редко писал тебе, почему хмур, — в таком состоянии жизнь противна! Ну, поняла, детка? Ну, будь же прежней, нежной, радостной, исполнись надеждами на лучшее, что ждет тебя! пой, ласточка, пусть сердечко твое ровно-ровно бьется, — твой Ванёк все тот же, еще нежней, еще ближе к тебе, — если это возможно только! — весь я тобой томлюсь сладко и — это же надо сказать, — тревожно. Не думай об операции, не надумывай… Слушай, красавочка моя… — у мужа караимочки лет десять камень в почке… дня не проходит без болей… но доктора не советуют оперировать, его тревожить (т. е. камень), (а бывают и истечения гноя!). У тебя нет никакого камня, у тебя, м. б., периодически, от инфекций, воспаляется слабое местечко, отсюда и кровоизлияния. Окрепнешь совсем, установится «равновесие» в организме, — самое главное — _н_е_р_в_н_а_я_ система — регулятор всего внутри, всех отправлений, — давления крови, состояния сосудистой системы… — и может кончится. Не надо допускать напряжений, работать физически, быстрых движений… — ты же пылкая во всем, надо потерпеть, дождаться полного оздоровления. Что поделаешь, милка… ну, потерпи немного… а главное — не давай воли диким мыслям, тревогам… ведь все себе накрутила! — вот что меня мучает… — я же не ветрогон, не «делатель опытов» над человеческой душой… над — _т_в_о_е_й_ душой, родная! Неужели я тебе все еще неясен? Мне можно тревожиться, что ты меня оставишь… — и я _н_е_ тревожусь, я так глубоко чувствую тебя! Ты _э_т_и_м_ тревожиться не _м_о_ж_е_ш_ь! Бывают забеглые мысли… но я гоню их. Любовь… как это сложно. Что такое, что я увлек тебя данным мне от Господа даром? Но ведь в любви не только духовная сторона… она требовательна, любовь, — пустяк какой-то, и тот может вносить разлад, подтачивать любовь… — сколько случаев бывает! — и я не из таких, кого с первого взгляда полюбить можно, — я и некрасив, и как же не молод, — я могу тревожиться. А ты..? Умна, прелестна, с неопределимым очарованием, — да, да… я на расстоянии, по письмам слышу… я что-то _н_а_й_д_у_ в тебе, чего не знаю, не знал… это так манит… я _м_и_р_ твой богатейший чувствую, слышу, вижу… яду-шу твою знаю, сердце… бездонность нежности в тебе, чарующей ласки женщины, сестры, ребенка… что-то кружащее голову, когда приникаю к тебе, малютка… к твоему облику… по карточкам… да я особым чувством мужчины постигаю, _ч_т_о_ в тебе… — в тебе такие _б_е_з_д_о_н_н_о_с_т_и… такие манящие закрытости… — в одном твоем безмолвном взгляде… воображу только… — «но есть еще очарованье… глаза, потупленные ниц…»453. Вижу тебя, девочку-женщину… в светлых березах… мелькает голубенькое платье… милые локоны, каштанчики… овал лица… эта женственность, эта плавность-ласка движений… — изгиб руки… эта розоватая, чуть с загарцем кожица у локтя, с бликами от берез, от неба, от теней, от игры свето-тени… этот непередаваемый аромат свежего тела… молодого, сильного… — и все это — на миг кажется — живет тобой, ну… душой твоей, что ли… это все составляет _е_е… _т_в_о_ю… — Господи, да правда ли…?! — Каждый волосок на кожице, пушок шелковистый, чуть слышный в поцелуе… — и радостно дивишься, это — все _э_т_о_ тебя лю…бит…?! О, Господи… Олюночка… мне становится жутко, когда подумаю, что ошибся… что возомнил, что это только сон из дней отшедших… отсвет яви… и все это растает..! Как я порой вижу тебя, как тобой любуюсь… как стыжусь себя перед тобой… как дышу твоим дыханьем… недоступным, юным, незаслуженным… Оля, поверишь ли, как я страшусь? Мне — да, мне можно спрашивать себя — не сон ли? А ты… вся — могущество женщины, вся — жизнь! ты же королева! И как же больно читать твои сомнения! — «Ну, останься другом», — говоришь ты, — мне страшно — «дру-гом»?! Ну, да… ты _е_й_ можешь быть только другом. Это от _е_е_ щедрости, великодушия, — м. б. из снисхождения только — больше, чем другом быть — зависит. Я могу молить тебя — останься другом, — _н_е_ ты. Я дерзаю, — знаю, — я одарен королевой — знаю. И ты для меня останешься — _в_е_л_и_ч_е_с_т_в_о_м. Твой «отход» — гибель мне. Знаю. Но я знаю и то, _ч_т_о_ в тебе: что у редких только женщин можно встретить: _в_е_р_н_о_с_т_ь_ сердца, стойкость оценки душой, (и души!), — это величайшая ценность — скрепа земного чувства. Я чту тебя и этим успокаиваю набегающие сомнения, гоню. Ты меня знаешь и по книгам. И это одно может дать тебе правильную оценку того чувства, которое вызвано тобой во мне. Ты же должна убедиться, (по книгам, хотя бы), что во мне, какие свойства мои: _с_т_о_й_к_о_с_т_ь, _с_о_в_е_с_т_ь, чуткость к страданию других, чистота в человеческих отношениях, ну… просто — по-ря-дочность. Как же, если все это во мне есть, как же не верить мне, моим словам?! Оля, я не могу размениваться на мелочь, укрываться, «делать вид», обманывать, таиться… я слишком открыт, слишком наивно-простой, очень несложный… разве ты это не чувствуешь? «Несложный» — в смысле _п_р_я_м_о_т_ы, искренности. Заглянешь мне в глаза — увидишь. Я часто беспомощен в житейских делах, часто наивен, доверчив… — «какой ты еще ребенок!» — помню _е_е_ слова. И я такой, «несложный», ни-чего не прикрываю. Увлекаться могу, но посягать на спокойствие другого — не смею. А когда я _т_а_к_ держу в сердце, как тебя, моя радость, моя Олюночка… моя бедняжка-мученица, самомученица… — то держу крепко, неотрывно… а если оторвать — только с кровью можно. Ты — _в_е_ч_н_а_я_ для меня, и ты это глубинами своими _з_н_а_е_ш_ь. Ты не можешь обмануться. Ты можешь накручивать себе, — почему-то это тебе бессознательно нужно… — ? — но ты до того чутка… что впрок обмануть себя _н_е_ можешь. И потому — ты должна стать снова светлой, радостной, той — июльской Олей, когда шла золотой дорогой, в ячменях… и золотое твое сердце светилось таким блеском, таким слепящим светом — и таким жарким-легким светом, что, — как чистое Божье дитя игралось все в тебе… — «любима… о, так сильно-беззаветно любима… _и_м… моим Ваней… кого я нашла в книгах, кого я так чудно встретила на перекрестке жизни… _е_г_о_ — _м_о_е_й». Ты м. б. так не думала, но _э_т_о_ пело в тебе, — золотом полей, золотом неба в солнце, вечернего, тихого, теплого, мягкого, ласкового, на-шего неба! Олюночка… я больше не могу… я все сердцем сказал тебе… я пою тебя… я молюсь тобой… я дышу, живу… я теперь _ч_е_р_е_з_ тебя живу… — ты мой источник силы, мысли, чувств, желаний, планов, надежд, веры… — ты, моя Олюна, ты только. Веришь? Верь. И ни-когда не поддавайся лжи набегающих сомнений. Они — от мрака, не от света, _н_е_ от Правды. Мы с тобой — в Правде, такими и пребудем. Веришь? Верь. Господь с тобой, свет мой тихий. Будь тихой, нежной, Олей, моя голубка. Твой всегда Ванёк. Целую, Олюночка. Крещу на здоровье. Завтра, как писал сегодня, еду по делам. Верь.

[На полях: ] Сегодня в 5 ч. после доктора (я впрыскивал Laristine) еду по нашему делу.

Чем мама тебя обидела? Опять сама надумала, да? Детка, по тебе что-то плачет. Ну, погоди, я тебя утешу. Ты еще всего меня не знаешь.

Я тебе еще напишу, глупка, о «никчемности»!

Оля, все во мне играет, как подумал, — Олю… увижу… буду любить.

Рвусь к тебе. Слава Богу, я здоров. Тяжелею. Но легок на ногу, в metro по лестницам быстро всхожу, на-цыпочках, упруго, будто мне 20 л. Дивилась караимка.

Не думай, с ней я ни-когда один не бывал. И ничего — не питаю. Верь.

Ты _н_е_ _с_л_ы_ш_и_ш_ь, к чему ты призвана! — творить чудесное и _в_е_с_т_и, давать силу, ты — вся жизнь — свет! Я так (!!) это чувствую. Все в нашей встрече — так значительно! Ты _д_о_л_ж_н_а была найти меня, я — тебя. Да, Оля. Да разве теперь могу я без тебя?! глупая девочка… но как же ты и в этом прелестна!

Оля, не кощунствуй: столько тебе дано! Вдвоем мы — увидишь! — еще новое в себе найдем, о, моя женка, мой водитель!

Оля, так во мне легко, взмывает, так хочу писать, но должен тебя увидеть, и ты мне дашь много света, сил…

Неужели вправду тебе в тягость мои гостинцы? Не верю. Мне — всегда в радость — твои. Не нагляжусь.

Поцелуй _м_а_м_о_ч_к_у_ за меня! И — Сережу. Я ему очень благодарен.

191

И. С. Шмелев — О. А. Бредиус-Субботиной

22. VIII.42 4 дня

Ольгуночка, миленок, вчера все выполнил, прошение подал — обещано, но возьмет время — 3–4 недели. Управление делами русской эмиграции само все сделает, мне обещал сам возглавляющий454. Увидав приложенный документ инженера С. А. о проекте приобретения литературных прав, он радостно сказал — «Сережа…» или — «Сережка…» — не помню точно. Вместе учились?455 Я говорю об Юрии Сергеевиче Жеребкове. Это родной племянник генеральши Ольги Федоровны Поздеевой456, моей глубочайшей почитательницы, — помнишь, писал я тебе о ее письме и моем — ей457, которое ходит в Париже и жадно-страстно читается. Я отказался дать его напечатать. Ю[рий] С[ергеевич] обещал непременно устроить, — и я ему верю. Он понимает, как важна для меня и для жизни, для выполнения моего писательского долга — поездка. Мне необходимо быть и в Гааге, и в Амстердаме. Я должен договориться с каким-нибудь большим органом прессы, чтобы печаталось там «Солнце мертвых», — пусть же и Северные страны знают этот ударный антибольшевистский труд! Мне необходимо найти отличного переводчика — не жида-макулатурщика, переводившего «Человека»458, и не Козлову459, кажется отвратительно передавшую две мои книги. Проф. ван Вейк был недоволен переводами. Мне надо найти адрес — пишу проф. Карташеву, — одного известного журналиста — Грондейса460, и я запрошу его о переводчике и газете или журнале. О гонорарном вопросе — второстепенно для меня, важно — отлично дать и в хорошем месте. Чтобы многое наладить, я пошел на уступки, дам «Чертов балаган»461 — для парижской газеты, издаваемой Жеребковым, — они все равно напечатали мою статью об инвалидах462, данную в прошлом году Союзу инвалидов463, — как я ежегодно делаю464. Ю[рий] С[ергеевич] Ж[еребков] — оказывается отличный будет журналист, его статья о гнусном убийстве Царской Семьи — меня приятно удивила, что я ему и высказал. Это его о-чень _в_з_м_ы_л_о… — он весь засиял… Знают, как я скуп на похвалы. Правда, статья сильная, с большим сердцем и крепко слажена. Она произвела впечатление, я от многих знаю. Но меня-то не обманешь: та-лантливо, «по-своему», а ведь об этом ско-лько писалось! Большевики замучили отца Жеребкова465, казачьего офицера. И вот, сын пишет… хорошо пишет, как мальчиком он с матерью и сестрой были в Соборе на панихиде… — молодец, с большой душой и талантом. Он не раз восторженно заявлял, как ценит мои книги. Вот он и поведет дело. Видишь Олёк… как мне _н_а_д_о_ быть на месте, так все скорее можно наладить с печатаньем, — это важнейшее дело моей жизни, — дать _в_с_е_м_ языкам эпопею страдания. Со Швецией тоже поведу, там у меня переводчица отличная466. Никогда _с_а_м_ не хлопотал о своем, но раз касается раскрытия ЗЛА, — художественного удара по «убийцам Жизни», я изменяю своей инертности. Ты довольна?

А теперь о самом душевно важном — для нас. Олюнка, оставь кощунствовать. Мне страшно читать такое, — такое отчаяние в себе, в своей жизни, такую хулу — да, да!!! — на милосердие Божие! Не смей!! Зачем лишаешь себя духовной — да и телесной! — силы?! Этими твоими — «я никчемная», «моя жизнь бесцельна»… «опалила крылья», «я никому не нужна», «я ничего не жду больше», «я забыла, что я — ничтожество»… «удел мой дожить как-то данную мне жизнь» —!! «я ничего не исполню в жизни», «я завидую каждой простой бабе…» — Ольга, не стану нагромождать, я «сыт» и… подавлен всем этим диким кощунством. Мне больно видеть, как убиваешь ты в себе _ж_и_з_н_ь, волю, силы, дар Божий, и чувство свое ко мне. Внушаешь себе упадочность, снижаешься до праха, не ценишь «таланта» — от Господа. Так можно все растратить, довести себя до бессилия во всем, на все. Сколько ты имеешь!!! Сколько-го не ценишь… или ничего я так и не дал тебе? — ни-чего? как легко ты теряешь _в_с_е… убеждая себя, что потеряла, — и ведь не можешь же ты верить во все это твое больное! Я тебе отдал все сердце… а ты и не слышишь? зачем гонишь от себя свет? зачем тычешься в тьму?! Спроси же себя: другая, зная, что ее так любят, что она вся сама любовь… могла бы так все _з_а_к_р_ы_т_ь… будто и не было ничего, будто все это — «мечта писателя»?! Да одним бы письмом, строчкой иной были бы счастливы, осязая такое чувство! Олюнка, поднимись же, вспомни, кто мы друг для друга, что мы — дружки… что ты мне дала столько чудесного! — и я говорю, что я силен тобой, ты меня наполняешь, искры во мне твои светят, такие толчки для творческого получал я… — а ты…?! Прильни же ко мне крепче, возьми от меня силу, почувствуй ее! — я себя отдаю тебе, и сколько же отдавал! — не чувствуешь? со всем пылом, так безоглядно, так свободно! Олюночка моя, голубка нежная… возьми же руку мою, почувствуй твоего Ваню, — он не даст тебе оступиться, он хочет тебя вознести, укрепить, раскрыть тебя тебе — для меня ты давно раскрыта! — заставить тебя поверить в себя. Ведь это ужасная растрата душевных сил, таланта, здоровья… — _т_а_к_ от себя отворачиваться, так обесцениваться. Это не проходит бесследно, это — как яд, он все выедает в душе, и — убивает. Духа не угашайте!467 — помнишь эти великие слова? В себе, в себе… — главнейшее это. Самоубийство это. Ты и меня убиваешь, убивая себя. Я тебе говорил — Оля, пойдем дружно, крепко, _в_м_е_с_т_е, у нас одно — общее — драгоценное — наши богатые души, они родные. Они назначены на светлое и чистое для жизни, и они — _о_д_н_о_… ведь ты же _з_н_а_л_а_ это?! И так малодушно, из пустяка, наворачивать на себя паутину, задыхаться душить себя из-за _н_и_ч_т_о! Я возмущен, я подавлен. На первых же шагах вместе… — оступаться, ро-нять себя! самовольно, кощунственно. Где повод? что, что вызывает такое бессилие, отчаяние? Смешно сказать: просрочка в письмах, какая-то кажущаяся холодность… — «надоела», «наскучила»… — полная потеря способности _в_и_д_е_т_ь, мы-слить! отдаться призрачному, вскочившему вдруг в сердце, вернее… — в больной какой-то нервик! Что за чушь?! Поднимись, смотри гордо, — ведь ты же так самолюбива, так горда… — я тебе со всей нежностью говорю — Олюнка, ведь я же лю-блю тебя..! за эти, что ли, безвольные «зигзаги»?.. Нет, я их понимаю, как уклон, как временное заблужденье чувств и нервов… я — мимо их… — я люблю тебя в тебе, сердце, богатую душу твою, твои самоцветы… — сколько писал про твои «подвалы»! — все напрасно. Ты не уважаешь меня, да, да… ты не даешь мне веры… ты все подозрительно приглядываешься, — нет, какая же это — любовь?! Ты, просто, не хочешь — _в_м_е_с_т_е, отвергаешь «дружку», общую цель, самую общность нашу! Ты тянешь к хаосу, к косности, к… умерщвлению в себе _ж_и_з_н_и, целей, всего — что есть — радость Жизни. Сама гасишь все источники света, все искры. Опомнись, поверь в себя, поверь же, наконец, мне! Пожалей меня… ведь ты меня принуждаешь повторять без конца одно и то же. Вместо того, чтобы дать мне свободу для работы, ты тормозишь мою волю, мои порывы… — тебе надо, чтобы я каждый день убеждал тебя — люблю, люблю… Олюнка, ведь ты же умная женщина, сверх-одаренная… — ты меня любишь по-своему как-то… хорошо. А коль любишь — верни покой себе — и вернешь мне. Могу же и я заболеть? но почему я непременно — отойду от тебя, прикрываюсь, — ничего не пойму! Так ни с чего мгновенно падать духом! Да при таком — как же можно творить?! Творчество — всегда искание, пытанье, пы-тка даже, требует величайшей воли, выдержки… — учись на жизнях великих мастеров! Во-ля… труд… упорство… сосредоточенность, жертва, отдача себя, самозабвенье… — и все это _н_у_ж_н_о, и чем сильней дар, — сильней все это, ибо требовательней и строже к себе мастер, чем выше восхожденье, тем больше напряженье, тем больше воли надо… вон она, вершина! — еще, еще!.. Разве не прекрасно это?! Олюнка… вглядись в себя… ты — большая! Поверь мне. Ведь не карлик же я, — в самооценке, — если знаю, что были Шекспир, Пушкин, Гёте, Достоевский, Данте… — ведь после них _д_о_л_ж_н_о_ _ж_е_ продолжаться?! Их гималайность не может сделать меня карликом и парализовать волю и сознанье, которое живит меня. Пора, пора сознавать себя, после _в_с_е_г_о, пора научиться видеть и в другом — _ч_т_о_ и _к_т_о_ он. Я тебе говорю: пойдем рядом, будем ограждать друг друга от чуждого нашему духу… будем _д_р_у_ж_н_ы_ в любви, будем верить друг в друга и друг другу… — будем благоговейно нести в себя и ростить в себе нам дарованное. Я пополняю тебя, ты — меня. И это так. И за это я люблю тебя, — ты мне с первых писем _с_е_б_я_ даешь. И я хочу _в_с_е_й_ тебя, я жду… хоть и шатки права мои… а верю и жду, хо-чу! Не лишай же меня веры и надежды. Не оступайся и меня не тяни… щади и себя, и меня — ведь ты же меня не в порывах любишь, а _п_о_л_н_о_ и наполняемо. Не царапай меня, не мельчай, не разменивай силу на пустое… а лучше ударь сразу, в-конец, если я того стою, но себе строго докажи, что я заслужил того. Я _н_е_ заслужил — это я совестью знаю, и не могу говорить — ценю, люблю, дорожу… — когда все это лживо во мне. Я же не духовно ослепший, я не лжец же, после всего того, что рождало и творило во мне сердце мое и душа моя! Как же ты так легко хочешь подозревать во мне — мягко сказать — притворство!

Олюнка моя, успокойся, прильни ко мне, вплавься в меня, накрепко, чтобы никогда не мучить ни себя, ни меня. Я сросся с твоей душой, я это вижу, знаю. И потому все твои больные движения — боль моя. Береги себя, верь, что будешь здорова. Ой, опоздаю, я хочу послать сегодня же, 22-го. Целую. Не правлю. Спешу. Оль моя, солнышко, пташка! Твой Ваня

Выправь ошибки сама, дружка моя!

192

О. А. Бредиус-Субботина — И. С. Шмелеву