Чтение онлайн

— Прогнозы на будущее или свои рецепты для Церкви у Вас есть?

— Недавно в Брянске декан местного университета представлял меня аудитории и молвил так: «Это отец Андрей Кураев, доктор Русской Православной Церкви». Мне пришлось отречься: «Извините, я не доктор Русской Православной Церкви. Я ее пациент, а отчасти жертва». Так что рецептов у меня нет, а предположения есть.

Что могло бы радикально изменить пути русского православия? Только одно: если бы Патриархом стал аутист. Такой человек совершенно не от мира сего, не видящий реальности, не имеющий с ней точек соприкосновения. Безнадежный заложник старых книг и своих принципов. Вот как чукотский епископ Диомид, который своего губернатора публично клеймит «жидом».

Это должен был бы быть человек настолько упертый, что он мог бы реализовать программу жестких реформ в Церкви, несмотря на возмущение и писк со всех сторон.

Первый этап этой реформы: создание церковного «стабилизационного фонда». Одно из действий на этом этапе: в контакте с ФСБ найти тайные банковские счета ряда церковных людей и попросить их перевести эти денежки в этот самый стабфонд.

Второй этап: объявление крестин бесплатной требой. Запрет на совершение крещения в большинстве храмов России. То есть в тех храмах, где священник не может миссионерски захватывающе рассказать о христианской вере, просто опечатать крестилки. Запретить крестить без «оглашения», то есть научения крестных родителей, просто родителей и (если позволяет возраст) самих крещаемых основам православной веры и жизни. «Оглашение» должно вызывать в людях восхищение, желание сознательно сделать веру Церкви своей личной верой. Поскольку не каждый проповедник способен так свидетельствовать о своей вере, то и хорошо бы некоторых из них понудить к молчанию. Зато к способным миссионерам направлять жаждущих крещения со всей округи.

В результате появится надежда уменьшить скандальный разрыв между числом людей крещеных и церковных.

Третий этап: людям, сознательно избравшим Православие, предложить ощутить жизнь Церкви как их жизнь. Тут даже возможно введение церковной «десятины». Если и в самом деле Церковь сможет жить на пожертвования своих сознательных членов, то это и даст ей финансовую независимость от государства и малоцерковных «спонсоров».

Четвертый этап: сознательность жизни в Церкви приведет к сознательному и гласному поименному членству в приходской общине. Человек, который платит десятину именно в этот приход, обретает в нем право голоса. И тогда возможен контроль прихожан над церковной кассой и над жизнью духовенства. Возможно прозрачное избрание делегатов на епархиальное собрание и Поместный собор. Тогда возможно и создание независимого и действующего церковного суда.

Понятно, сколько врагов встретит такая реформа. Поэтому ее реализатор и должен быть глухим аутистом: он знает, как надо, а потому и режет по живым и шкурным интересам. Без такого насилия Церковь не сможет вернуться к своим древним канонам.

Ну, а поскольку шансов не такую реформу и таких реформаторов крайне мало (они равняются вероятности Божия чуда), то по-человечески остается только резонерски сказать: чтобы не разочаровываться, не надо очаровываться.

— Надежда на перемены есть?

— Я своим семинаристам как-то сказал: ребята, я понимаю, что здесь, среди вас есть будущие епископы… Надо было видеть их реакцию. Ведь в аудитории сидит человек 60. Причем около 20 с ноутбуками.

— В игры играют?

— Трудно сказать. Они делают вид, что конспектируют мою лекцию, я же в силу своей испорченности подозреваю, что шарят в Интернете или готовят другие уроки. Но я же гордый преподаватель. Я слишком высокого мнения о своих лекциях и потому не унижаюсь до того, чтобы наводить дисциплину в классе. Так вот, как только прошла фраза, что в этом зале сидят будущие епископы, реакция была мгновенная. Раз — и все глаза уже над экранами. Я же продолжаю: ребята, когда вы станете архиереями, вспомните эту мою просьбу. Будет приближаться годовщина вашего поставления во епископы. По этому поводу будет, конечно, обсуждаться программа празднеств. (В скобках замечу, что генерал, который стал бы праздновать годовщины своего пребывания на должности, быстро бы с нее слетел, но наши монахи всегда готовы давать пример скромности).

Так вот я прошу: на оргкомитете вы предупредите: «дорогие отцы, я не корова, траву не ем, и поэтому не нужно мне дарить 350 букетов цветов по 10 ООО рублей каждый — от каждого же прихода. Тем более, что это недешево. И поэтому у меня просьба — если хотите сделать мне подарок, приносите эквиваленты этих букетиков в конвертиках. Я же даю вам честное пионерское, что эти деньги я использую на нужды миссионерской деятельности».

Учитывая, что в году таких букетно-шоколадных дней минимум шесть — день рождения, именины, день назначения на кафедру, престольный праздник кафедрального собора, Рождество и Пасха — то может выйти регулярный источник финансирования миссии. Пока же священник, появившийся на пороге епархиального управления с просьбой выделить из епархиального бюджета деньги на миссионерский проект, воспринимается как раздражающий фактор. И посылают его лесом, полем, полем, лесом, и, кажется, еще дальше…

— Примет ли Церковь молодого человека, желающего стать миссинером? Поддержит его?

— Увы, пока миссионерскую работу предполагается строить на энтузиазме людей или на безысходности.

С энтузиазмом все понятно. Это хорошо. Но ведь у детей есть нехорошая привычка: вырастать. Они взрослеют, у них появляются свои семьи. И тут энтузиазма уже недостаточно. Семью надо кормить. Много ли настоятелей согласятся содержать такого, по их мнению, бездельника, который только транжирит церковную кассу? Встреча с людьми за пределами храма, в школе, в институте — это всегда расходная статья. Перед молодым семинаристом встает такой выбор: либо принимай сан и служи спокойно на приходе на радость своей матушке и теще, либо становись миссионером — церковное начальство, конечно, будет не против, но терпению жены рано или поздно настанет предел…

Так что на приходском уровне надо создать такие условия для миссионерской работы, при которых молодой миссионер не рассматривал бы свое миссионерское служение как некое хоть и любимое, но, увы, временное занятие, которое в довольно обозримом будущем все же придется оставить ради нужд семьи…

Увы, сегодня приходским катехизаторам не дают достойную зарплату — такую, на которую можно существовать с семьей, зарплату, сопоставимую с зарплатой священнослужителей. И пока будет иметь место такой зазор, я думаю, что трудно ожидать серьезного перелома в общем течении церковной жизни. На энтузиазме одиночек можно добиваться отдельных ярких успехов, но это будут скорее звездочки на общем туманном фоне.

Особенно странно слышать призывы к «бескорыстному миссионерскому служению» от финансово-благополучных людей. Как справедливо заметил еще дореволюционный патролог, «только добровольная бедность могла давать Златоусту нравственное право говорить к бедным о ничтожестве богатства. Когда епископ, живущий в роскоши, осмеливается проповедовать о евангельской простоте и милосердии, его проповеди в лучшем случае являются обрядом, никого ни к чему не обязывающим» [1005] . В условиях, когда практически во всех епархиях главной, а зачастую и единственной темой епархиального собрания становится призыв архиерея к увеличению денежных отчислений «на нужды епархиального управления» [1006] , призыв к низшим священнослужителям нести «жертвенное служение» теряет изрядную толику своей убедительности.

Если упор лишь на «жертвенность», то тогда вместо «миссионерской концепции» надо принимать «Концепцию возрождения святости». Но появление святых зависит не от «Концепций», а от Единого Святого и Его Воли. И в этом случае нам остается лишь молиться и ждать, с изумлением взирая на преизобилие миссионеров у наших конкурентов.

В дореволюционной России «оклад миссионера в Петрограде был больше, чем у ординарного профессора Академии, а в других епархиях миссионеры располагали еще более значительной суммой» [1007] . В XVIII веке священники, определяемые на служение к новокрещеным народам, получали и денежное и продовольственное жалование — «дабы о домашних своих нуждах ни малейшего попечения не имели, но денно и нощно трудились новокрещеных научать закону и страху Божию» [1008] .

Сегодня же церковный бюджет не выделяет средств в распоряжение самих миссионеров, и тем самым все расходы, связанные с поездкой миссионера из одного региона в другой, ложатся на плечи приглашающей стороны. Так что пока вопрос о материальной поддержке миссии не урегулирован у нас ни на общецерковном уровне, ни на епархиальном, ни на приходском.

У нас нет пока понимания того, что миссионерство — это, все-таки, затратная деятельность. Церковь ограбили, многое разрушили, и теперь, естественно, приходится просить: «Помогите, дайте, подайте…». В итоге вырабатывается конфигурация протянутой руки, когда брать легко, а отдавать тяжело. И потому все те направления, которые требуют вложения средств от самой Церкви, у нас еле живы. Это и благотворительность, и миссионерство, и программы социального служения, школы, образование…