Чтение онлайн

Передо мной - старик, он бредет аккуратно, словно боится разбудить в себе болезнь резким движением. Неспешные, правильные шаги, как машина: раз-два, раз-два. Дорожка узехонькая, мне приходится подстраиваться под этот солдатский ритм. Но я куда-то тороплюсь, поэтому вскоре его спина, прикрытая старым шерстяным пальто, в котором, наверное, очень холодно, оказывается прямо перед моим носом, так что я даже могу уловить запах лекарств, летающий рядом.

Он оборачивается, погружает в меня блекло-голубые глаза.

–  Эмиль Сергеевич?

–  Здравствуй, Анечка, - мы встаем плотно в сугробе (на месте стой, раз-два!).

–  Вас же, то есть… вы же… - я совершенно не могу артикулировать.

–  Что-что? Ах, ну да, это совершенно неважно! Анечка, я что хотел тебе сказать - ты вот сейчас читаешь документы все подряд, это, конечно, хорошо, но ты найди там у меня такой картонный конвертик - посмотри, что внутри. В первую очередь. И еще, Аня, - у тебя ведь не все бумаги по этому делу! Ира моя никогда аккуратницей не была. И не увидела еще несколько листочков, я их как раз в тот… м-м-м… день смотрел. Ты уж найди их, пожалуйста.

Я кивнула, держась за воротник шубы. Прямо от меня убегала абсолютно свободная дорога, протоптанная в глубоком снегу. Но я никуда больше не спешила. Как тот ямщик.

Утром этот сон благополучно забылся. Я проснулась в замечательном настроении и подумала, что надо бы пойти прогуляться, тем более на улице немного потеплело. Так мне показалось.

Уже на выходе меня тормознул телефонный звонок. Редактор из Москвы. Тот самый, что отказался от моего романа. Нет, в смысле романа со мной он был как раз очень не против, несмотря на лысину; ему не хотелось издавать произведение с "недостаточным эротическим контекстом". Что он имел в виду, мне в общем-то понятно. Блестел при этом глазками и облизывался, что абсолютно укладывалось в искомый им "контекст".

–  Здравствуй, деточка, - заговорил редактор, и мне показалось, что я чувствую запашок, как будто мой собеседник не почистил зубы поутру. В Москве как раз было раннее утро, так что редактор звонил из дома.
– Ты подумала о том, что мы говорили?

–  Да, - сказала я, тоскливо глядя на дверь. Очень хотелось на улицу - проветрить голову. И тело. И шубу.

–  Ты переделаешь?

–  Может быть, мы созвонимся попозже?" Короткие гудки. Я аккуратно положила телефон на подзарядку. Странно, этот разговор меня совершенно не расстроил, хотя насчет эротического контекста - дело дохлое. Видимо, романа не будет. Никакого. Я вышла вон из опостылевшей за несколько дней квартиры.

Как хорошо было на улице! Тот самый зимний день, что представляют себе эмигранты в далеких Парижах и Нью-Иорках… Морозно, но совсем не холодно, и даже снег скрипит по-деревенски, синеватый, плотный, настоящий. Будто мы и не в городе-миллионере!

Я медленно пошла по своей улице вниз. Улица Декабристов. Странно - насколько сильно прикипаешь к названию, настолько же оно теряет смысл… Когда-то здесь шли декабристы в Сибирь, а теперь, не спеша и с удовольствием, плетусь я, придерживая полы шубы, и параллельно мне течет многорядный поток машин.

Справа парк, я часто тут гуляю. Дорога удобная - спуск с горы. Слева - магазин, а я помню, что когда-то в этом здании работала пивная под названием "Кафе Восточное", там можно было встретить самых разных замечательных людей. Где они теперь?

Где-где. В Москве. Пусть и не в рифму, зато правда. И чего всех тянет в этот несчастный город?

Я плюнула в урну. У нас в городе очень мало урн. Можно сказать, повезло.

Хорошо идти и думать о всякой ерунде.

Перед перекрестком с Белинского зашла в "Уральскую книгу". Купила себе пару книжек. И потом перебралась на правую сторону - там открывается очень красивый вид на Исеть. Я, правда, смутно представляла себе этот самый вид, но мне помнилось откуда-то, что он красивый.

На старом каменном мосту, глядя на чуть дымящуюся гладкую воду, толстую трубу канализации, которая тянулась вдоль Исети, и на стволы нежных берез, я вспомнила давешний сон, забытый поутру. Вспомнила четко, будто только что увидела.

–  Надо срочно бежать домой и смотреть, что в папке, - сказала я речке, трубе и березам. Хотя очень здорово было бы еще немножко погулять - не убежит ведь от меня эта папка. А в квартиру Эмиля мне пока просто не попасть - собственный информатор Надежда Георгиевна сообщила, что новый жилец въедет только через неделю. Тогда Ира и появится. Надежда Георгиевна делала какие-то смелые предположения касательно Ириных контактов с этим самым жильцом, но я делала вид, что не понимаю ее, героически храня молчание.

В общем, надо еще пройтись. Дойду до конца Декабристов, где Александро-Невская церковь и монастырь.

Загорелся зеленый, и я машинально подчинилась его вежливому приказу.

Здесь было уже не так много машин. В задумчивости я пересекла еще одну проезжую часть и оказалась прямо перед круглыми куполами храма. Этот храм небогатый, но какой-то очень внушительный, настоящий.

Мимо нищих, матерящихся в споре за лучшее место и моментально изменивших риторику при моем появлении, мимо трех старых автомобилей, припаркованных чуть ли не под иконой на церковных воротах, мимо граждан, идущих с осторожностью по заледеневшим дорожкам, я прошла на церковную территорию и теперь остановилась перед входом в храм. Чегото ждала.

Из храма вышли невысокая старуха в черной косынке и молодой человек. Оба крестились истово, по всем правилам.

Я бы тоже хотела так уметь… Завидую тем, кто искренне верует, не изображая каких-то несуществующих чувств, не подделывая свои эмоции. Легко представить себе, каким мощным подспорьем может стать собственная вера. В принципе только она способна оправдать и объяснить все, даже самые нелепые и страшные события жизни.

Верующим людям не страшно умирать: они думают, что их ждет лучшая жизнь - где-то там, далеко.

А у меня не получается в это поверить. Не знаю, что тому виной - атеистическое воспитание, которое досталось всему моему поколению, или не те книжки, читанные в детстве… Как бы мне хотелось поверить, что Бог - не есть придуманное, но настоящее, и что после смерти есть что-то еще. С детства боюсь смерти, даже не самого этого факта, а осознания другого - после смерти не бывает ничего. (По-английски звучит так: "бывает ничего", у них нет двойных отрицаний - очень удобно.) Меня мучили кошмары про это самое ничего, оно представлялось мне чем-то вроде полой статуи, в которую меня поместят, так что складки мрамора повторят черты лица и контуры тела и будет нечем дышать. Я даже маме не могла объяснить, что именно так пугает, просто спрашивала:

–  Мама, я умру?

–  Нет, - говорила мама. И я успокаивалась. А потом одна знакомая мне сказала:

–  Все обязательно умрут. В чем-то другом можно сомневаться, но смерти еще никому не удавалось избежать.

Мучительная правда этих простых слов стала моим наваждением. И с годами этот страх не пропал. Я окрестила его танатофобией и научилась жить с ним.

Меня совершенно не устраивала советская мораль - дескать, надо совершить подвиг или какое-нибудь там открытие, чтобы народ запомнил мою личность и потом с этим самым открытием бы и отождествлял. Да наплевать! Какая разница, если мое тело к тому времени перестанет существовать, а душа… А кто сказал, что душа существует? Пока что в этом расписы ваются только дешевые газеты, из тех, что оставляют краску на пальцах через несколько секунд контакта…