Чтение онлайн

— Крылья, крылья нужны, городовой атаман! Крылья!

Капуста колебался, искал, как начать. Хмельницкий почувствовал его нерешительность, приказал глухо:

— Угощай дальше.

— В Субботове у тебя не все ладно. От Фомы Кекеролиса разит иезуитом.

— Откуда взял?

— А вот послушай. Прибыл оттуда мой казак, сказывал. В селе бабка Ковалиха прострел отшептывала…

— Знаю, знаю! — нетерпеливо постучал ногой Хмельницкий. — Постарел ты, Лаврин, шептуньями начал заниматься…

— Стали говорить люди в шинке: мол, Ковалиха ведьма…

— Да ее и без того звали ведьмой, — засмеялся Хмельницкий. — Что ж из того?

— А вот оный Фома созвал народ и объявил: «Ежели Ковалиху в воду кинуть, а она выплывет, значит, ведьма, это нечистая сила ее спасает; а ежели потонет и вода ее примет, значит, честная, небо принимает ее к себе…»

— И что же?

— А то, что нашлись дураки, закинули в воду Ковалиху. Начала выплывать — тогда Кекеролис закричал: «Ведьма она, ведьма! Теперь видите, почему на коров падеж и вишня не уродила? Она всему виной!..» Ну, дураки и помогли Ковалихе нырнуть и не вынырнуть!..

— Ах ты, злодей!.. Аспид иезуитский!..

— Истинно аспид! А хуже всего то, что был с Фомой и Юрась и тоже кричал: «Ведьма она, ведьма!.. Топите ее, люди!» Что ж, гетманича послушались…

— А ведь он православный, тот Фома, — задумчиво проговорил Хмельницкий.

— Для достижения своей цели иезуиты и рога наденут на голову. Ты о том хорошо знаешь.

— Твоя правда, Лаврии.

— Надо бы приглядеться к этому Кекеролису.

— Возьми его, — махнул рукой Хмельницкий, — возьми и спроси. Да расспроси хорошенько.

— Как полагается, — пообещал Капуста.

— Зови Мужиловского и Яненка, будем совет держать насчет стамбульских дел.

…А на рассвете, уже погружаясь в сон, Хмельницкий решил: нужно ехать в Субботов немедля. Ганна ждет. Юрась… тот не ждет. Но эта мысль не удивила, только вы-звала досаду.

Солнце уже стояло высоко в небе. Гетман, строгий и сосредоточенный, вершил дела. Подписывал универсалы, читал грамоты от цехов. Говорил с купцами.

Явился Лученко и объявил:

— Пришли попы.

— Давай попов.

Поднялся навстречу. Склонил смиренно голову. Увидел — впереди архимандрит Иосиф Тризна, за ним игумен Критского монастыря Иоанн и еще несколько чернорясников в клобуках. В руках держали кресты. Глядели на него со страхом. он проглотил едкую усмешку. Подошел под благословение к Тризне. Поцеловал руку. Будто не он вчера кричал в митрополичьих покоях. Пригласил садиться. Сам не садился, ждал, пока попы, кряхтя, размещались в креслах. Только когда все уселись, тоже сел. Заговорил:

— Бог сподобил нас вершить дело великое, дабы освободить край наш из-под ига латинян. Весь край наш в этом святом деле готов службу служить церкви нашей. Я, святые отцы, как видите, ради этого жизни не щажу. Знаю о ваших недостатках. Иезуиты вам немало обид причинили, униаты тоже не жаловали милостью. Говорено мне его высокопреосвященством про нужды ваши, и вот — Протянул руку к столу, взял приготовленный универсал, передал генеральному есаулу Лученку. — Читай.

Лученко развернул свиток пергамента, откашлялся в ладонь, начал читать.

Попы, вытянув шеи, слушали внимательно.

— «Богдан Хмельницкий с Войском Запорожским, его величества царя Московского гетман. — Понеже всемогущею своею рукой бог и создатель неба и земли сподобил меня недругов и гонителей матери нашей, восточной православной церкви, ляхов с Украины далеко прогнать, имею твердое намерение, для поправления и оживления, передать маетность, коя принадлежала доминиканскому монастырю, — монастырю Братскому, а именно: село, что зовется Мостищем, по реке Ирпень, со всеми принадлежащими ему полями, грунтами, сеножатями, борами, лесами и всеми мельницами и прибытками, — даю во владение и спокойное пользование».

Лученко перевел дыхание и громким голосом произнес:

«Дано в Киеве. Богдан Хмельницкий своею рукой».

Хмельницкий заметил, как Иосиф Тризна покосился на игумена Иоанна. Мннуты две длилось молчание. Слышно было посапывание толстого архимандрита. Игумен потирал руки ладонь о ладонь, внимательно глядел на гетмана.

Погладив рыжую бороду, Тризна сказал:

— Скудно жалуешь святую обитель, пан гетман. Сие удивления достойно! Ведать должен — пожалование твое ефемерно, понеже мельницы те войной разрушены, а на грунтах чернь осела… Паче того…

— Паче того, есть лучшие земли у монастыря бернардинского, но его высокопреосвященство говорил — их не трогать, — ехидио сказал Хмельницкий. — И тем будем премного довольны, святые отцы.

Тризна замолчал обиженно. Игумен Иоанн недовольно покачал головой.

…В покоях, после того как ушли отцы церкви, остался только острый могильный запах ладана. Хмельницкий подошел к окну и выглянул. Попы шли медленно, черная кучка людей среди густо-зеленых кустов сирени и жасмина. Караульные казаки почтительно склоняли головы. Тризна, не останавливаясь, небрежно осенял их крестом. Когда сели в карету, Хмельницкий проговорил громко:

— Как вороны, ей-богу! Падали, стервятники, ищут.

Лученко, стоявший за спиной, засмеялся.

— Чистое воронье!

Гетман обернулся к нему. Прикрикнул:

— А ты молчи! Не твоего разума дело! Тоже пташка…

Пятясь к дверям, Лученко поспешил исчезнуть.

В то лето зловещие языки пламени багрово подымались с края неба и едкий запах гари стоял на дорогах.

Днем и ночью, строго придерживаясь заранее установленного порядка, шли войска. Вздымала пыль конница. Обливаясь потом, подталкивали на взгорках и выбоинах пушкари свои пушки. Перекинув ноги через грядки телег, ехала пехота. Время от времени над полем, над пустынными безлюдными селами, сожженными войском Радзивилла, взлетала в чистое, безоблачное небо песня, а больше шли молча, терпеливо ожидая наступления вечера, когда можно будет отдохнуть.

Белокорые березы печально клонились долу, точно, томимые жаждой, искали воды на земле: по всему видать, с неба дождя ожидать не приходилось. Кланялись березки и пешему и конному, шелестя преждевременно высохшею, покрытою дорожною пылью листвой.

А небо висело прозрачное и бесконечное, такое же, как над Корсунем или над Чигирином, словно не земля Белой Руси расстилалась кругом, а те же приднепровские земли и бескрайние поля Полтавщины.

Именно это бросилось в глаза наказному гетману Ивану Золотареику, когда он, слезая с коня, остановился у деревянной каплички на краткий отдых.