Чтение онлайн

— Ишь казакует, — засмеялся Лытка.

— Как бы шапку не попортил, — забеспокоился Товстонос.

А у Лытки сердце зашлось. То билось бешено, то замирало. Обязательно нужно ему с гетманом потолковать, но слова не шли с языка. Куда девались? То, бывало, долгими ночами вел с ним разговоры до самого рассвета, а теперь, когда выпало счастье идти с ним плечо к плечу, не хватало слов.

Ветер приятно освежил голову Хмельницкому. Сдержанный гомон голосов доносился сзади. Он оглянулся. Все село шло за ним. Дивчата, бабы, мужчины. Мелькнула мысль: «Вот это войско! Разве пойдут так за Потоцким или за Радзивиллом?» Усмехнулся, подмигнул Лытке, ткнул кулаком в бок Товстоноса. Радость наполняла сердце, пенилась через край.

Явдоха Терновая еще издали увидела толпу. Хлопцы, присланные Товстоносом, говорили, перебивая друг друга:

— Бабуся, сам гетман к вам идет!

— В шапке с пером, чеботы красные, шпоры звенят…

— А сабля так и сверкает…

— Кунтуш из такого кармазина, что у панов не бывает…

Явдоха Терновая слушала детский щебет. Глядела на дорогу. Вот он, гетман. Сразу узнала. Шагает легко. И Лытка с ним рядом. Улыбка скользнула по губам Явдохи. И сразу слезы набежали, затрепетали на ресницах. Хмельницкий был уже близко. Поклонился, как матери, и спросил:

— Как поживаешь, пани-матка? Ну-ка, покажи дворец твой…

…Сидел в землянке, в красном углу, под иконой. Над головой потрескивала лампада. Дед Лытка примостился на пороге. Явдоха поставила перед гетманом крынку молока, налила кружку, нарезала хлеб ломтями. Хмельницкий выпил с удовольствием. Вытер усы. Обвел глазами чистые степы землянки.

— Живешь как казачка, — заговорил он погодя. — Сын твой хорошо воюет. Шляхту выгоним навсегда — лучше тогда заживете, люди, — это он сказал уже не только Явдохе, а Лытке и Товстоносу, который стоял, прислонясь плечом к косяку, Ракитному, усевшемуся прямо на пол, Миколе, выглядывавшему из-под гетманской шапки.

Байгородцы толпились во дворе. Разве всем в землянке у Явдохи уместиться! Есаул Лученко времени зря не тратил, — рассказывая кареглазой молодице про Чигирин и Киев, незаметно пожимал ей руку.

— А осилим шляхту и басурманов? — спросил Лытка и сам испугался: можно ли такое спрашивать у гетмана? Не прогневается ли на него?

Хмельницкий внимательно поглядел на деда. Ответил твердо:

— Осилим. Москва нашу руку держит. Под Смоленском войско стрелецкое стоит. Многие города и села на Белой Руси уже поддались нам. Непременно побьем шляхту. Пускай себе сидят на Висле, а сюда не суются. Нам чужого не нужно, но и нашего не тронь.

— А татары? — не успокаивался Лытка. — Лишь бы татары сюда не пришли…

— Не пустим их, дед, не пустим. Крепко надейся на мои слова.

Явдоха подлила в кружку молока. Сказала тихим голосом:

— Не пускай их, басурманов, сюда, гетман. Только начали жить по-людски, а придут они — снова горе и слезы, смерть одна… — Кивнула головой на Миколку, он все еще стоял в гетманской шапке. — Отец и мать у него басурманы в ясырь угнали, сиротой остался. не пускай, гетман, татар и ляхов, не пускай сюда.

Тихо стало в землянке. Хмельницкий допил молоко. Поднялся. Сказал горячо:

— Не пущу! Ни ляхов, ни басурманов. Будьте в надежде на меня, люди!

…И через три дня, слушая у себя, в посольской палате, ханского посла Тохтамыш-агу, не забывал этих слов: «Но пускай их, басурманов, в край наш». А того, чтобы пришла хищная орда грабить и разорять край, мучить людей, угонять в полон тысячи и тысячи невольников, жаждали и король Речи Посполитой, и король шведский, и венецианский дож. Иезуитское отродье прямо из кожи лезло, лишь бы скорей орда появилась на Украине. Знали, псы, — это будет нож в спину Хмельницкому. Но Хмельницкий знал также, что орде решиться на подобный шаг именно теперь тоже нелегко. Новый хан должен на первых порах остерегаться. Проиграет битву — и прощай ханство.

Хмельницкий знал от своих людей, что в Бахчисарае посол короля Речи Посполитой панок Яскульский подговаривал Магомет-Гирея не мешкая послать войско на помощь королю, против казаков. Яскульский льстил новому хану, называл его Батыем. От имени короля обещал: когда они одержат победу над Хмельницким и Москвой, возьмет себе Магомет-Гирей царства Астраханское и Казанское. Более того — король не будет возражать, если орда придет в Москву и Киев.

Хмельницкому стало известно: Яскульский настаивал на том, чтобы хан разделил свою орду на две части: одну выслал на помощь Радзивиллу, а другую — Потоцкому.

Поражение, понесенное ширинским князем, несколько охладило беев и мурз. Магомет-Гирей без дозволения Стамбула и пальцем боится шевельнуть.

Все это предвидел Хмельницкий и раньше, а после уманской победы над Потоцким он мог держаться еще тверже.

Сейчас, когда Порта была занята войной с Венецией, возобновление морских походов донских и запорожских казаков было для нее большой угрозой. Опасаясь этого, Порта приказала хану медлить, тянуть время. Хмельницкий и это знал. Оттого, сколько льстивых слов ни ткал Тох-тамыш-ага, что бы ни говорил, Хмельницкий только улыбался, подливая послу в хрустальный кубок доброй мальвазии.

Силуян Мужиловский, как только посол замолчал, чтобы перевести дыхание, облил Тохтамыш-агу любезной улыбкой, показав ровные белые зубы, и сказал, по привычке наклоняя голову к левому плечу:

— Если и вправду мудрый диван хана Магомет-Гирея пребывает к нашему краю и к гетману нашему по-прежнему благосклонным, почему же визирь Сефер-Кази обещал послу Яскульскому двинуть орду против нас и Москвы? Ведомо хану и дивану, что мы договор с крымским царством соблюдаем и никакого нарушения его не допускаем.

Тохтамыш-ага блеснул раскосыми глазами.

— Султан велел хану идти войной на Московское царство, а не на гетмана.

Хмельницкий удивленно поднял брови. Посол заговорил так впервые. Шебеши-бей, сидевший в Чигирине три месяца, о том и не заикался.

— Как же вам идти войной на Московское царство, — спросил Хмельницкий, не выпуская трубки изо рта, — если мы под рукой царя Московского?

— А вы дома сидите, — хитро усмехнулся Тохтамыш-ага, — от ляхов обороняйтесь, а мы свое будем делать.

Хмельницкий заглянул в бегающие глаза посла. Положил на стол трубку. Сказал коротко:

— Того не будет. Пойдете войной на Москву — все равно с нами воевать начнете. На Сечи стоят мои отряды, и в Кодаке стоят. И еще будут полки, сколько понадобится. Встретят вас за Перекопом. Знайте о том.

Мужиловский с беспокойством поглядел на Хмельницкого: «К чему такая откровенность?» Но Хмельницкий не обратил внимания на предостерегающий взгляд полковника.

— С тем отпускаем мы тебя, пан посол, дабы ты все это передал нашему брату хану Магомет-Гпрею. Если вам наша дружба горька, то слаще ее вы все равно не найдете. Мы давний договор с вами рушить не станем, если вы первые его не порушите. А коли порушите, — Хмельницкий повысил голос, легонько ударил рукой по столу, — коли порушите, то вините потом себя, и только себя.