Чтение онлайн

Округленная со всех сторон гусарами, выезжает сквозь проломы в стене карета коронного гетмана. Сапега с тревогой поглядывает на лощинку, по которой нужно проехать. Там, в лесу, чернеющем вдали, — спасение. Но в этот миг, точно порыв ветра, прямо навстречу поезду коронного вылетают казаки. Тщетно Сапега выхватывает из ножен саблю, напрасно сгрудились вокруг кареты великого коронного гетмана гусары, тщетно осеняет себя крестом Станислав Потоцкий, увидав в окне синие кунтуши казаков. Все совершается молниеносно быстро и просто. Есть еще возможность вынуть из кармана золоченый флакончик и высыпать на язык яд. Тогда он избежит позорного плена. Но коронный гетман хочет жить. Он вынимает из кармана флакон и со злостью швыряет его себе под ноги. Кто-то рвет дверцу кареты, и перед Потоцким вырастает казак в серой шапке, с длинным красным шлыком на плече, с саблей в руке.

— Приехал, пан Потоцкий! Давно ждем тебя…

Мартын Терновой, придерживая рукой дверцу, с усмешкой ожидал, пока коронный гетман, запутавшийся в длинном плаще, вылезет из кареты.

…Пешком идет коронный гетман Станислав Потоцкий через весь казацкий табор, мимо своих жолнеров, которые побросали оружие и замерли, словно стадо баранов, окруженные казаками; исподлобья, краем глаза, он ловит лица московитов и казаков. Гремят тулумбасы, и победно трубят трубы. Следом за Потоцким идут Сапега, Калиновский, Тышкевич, Поплавский. Региментари идут, точно их кто-то тащит за собой на веревке, но казаки-чигиринцы не торопят их. Пускай, так даже лучше. Пусть хорошо видят казаки весь позор кичливой шляхты…

И когда Мартын Терновой властно приказывает: «Стой!» — все они, и коронный гетман, останавливаются. Потоцкий еще ниже опускает голову. Он знает, как только подымет голову — встретится взглядом с Хмельницким. Так продолжается несколько минут. Потоцкий решает — он обратился к Бутурлину. С московским воеводой будет говорить он. Прерывая его мысли, раздается голос Хмельницкого:

— Это ты, Терновой, полонил региментарей?

— Я, пан гетман.

Потоцкий подымает голову. Но он видит перед собой одного Хмельницкого. Хмельницкий стоит, положив руку на булаву, засунутую за пояс, и сверлит внимательным, пристальным взглядом Потоцкого. Лишь потом замечает Потоцкий русских воевод за спиной у Хмельницкого.

— Клади саблю свою, коронный гетман, — тихо произносит Хмельницкий.

И Станислав Потоцкий, великий гетман коронный Речи Посполитой, каштелян краковский, староста брацлавский, нежинский, каменец-подольский, великий сенатор, послушно снимает с пояса, украшенного серебром, саблю, освященную Гнезненским кардиналом-примасом, и кидает ее на землю.

Грозный гул возникает вокруг:

— В руки гетману отдай!

— В руки гетману!

— Думал нашею кровью пировать, а придется помирать! — кричит седоусый казак, выбежав из толпы и размахивая саблей перед Потоцким.

Потоцкий наклоняется над саблей, подымает ее, неровными шагами подходит к Хмельницкому и протягивает ему саблю.

Оглушительный пушечный выстрел, который раздается в эту минуту, вещая войску конец битвы, кажется, разносит эхом по всей Речи Посполитой весть о его позоре.

— Есаул Лисовец!

— Слушаю, ваша ясновельможность.

Хмельницкий указал булавой на пленных полковников и так, что услыхали казаки, во множестве столпившиеся вокруг, произнес:

— Отведите пленников в табор. Пускай все войско увидит их позор!

— Гетман, — надменно заговорил Потоцкий, сделав шаг к Хмельницкому, — погоже поступаешь. Опомнись, ведь ты слуга Речи Посполитой, нам надлежало бы переговоры с тобой вести. Я требую почета.

Хмельницкий почувствовал — сердце сжалось от гнева. С трудом сдержался, заговорил твердо:

— Не будет тебе почета от меня, Станислав Потоцкий. Напрасно считаешь меня слугой Речи Посполитой. Давно было время у всех вас, паны-ляхи, убедиться, что я, Богдан Хмельницкий, слуга края моего и народа моего. А переговоры вести нам с тобою не о чем. Казаки и стрельцы уже переговорили с вами саблями да мушкетами.

Грозно зашумели казаки. Потоцкий и региментари побледнели. Коронный гетман уже сам не рад был, что затеял этот разговор.

— Молчишь? — с усмешкой проговорил Хмельницкий. — Язык отнялся? А когда Украину разорял, когда сажал на кол невинных мучеников края нашего, когда татарам в ясырь православных людей отдавал, когда грабил божьи храмы, когда потоптал Прилуки и Лубны, сжег Брацлав и Бар, топил в Днепре, как щенят, младенцев христианских, — тогда не молчал! Тогда угрожал, обещал меня на аркане в Варшаву привести. Веди! Что же не ведешь? Если бы взял меня в полон — на нечеловеческие муки осудил бы, сам бы железом жег, а я того не делаю с тобою. Как царь наш Московский повелит, так с тобою и будет. Ты бы о своем крае, о Речи Посполитой, подумал. Протрынькали вы ее в карты, паны шляхтичи! Король, как трус, убежал, Радзивилл предал, ты в плену, войско ваше побили мы… Чужеземные наемники, даже сам папа римский и вызувиты вас не спасли.

С напряженным вниманием ловили казаки каждое слово своего гетмана, а региментари стояли понурив головы, изнывая от страха.

— За позор твой, за разорение Речи Посполитой, которой от сей поры не знать счастья, папе и иезуитам спасибо скажите. Они вас к пропасти вели, да еще подталкивали. Почета просишь? Не будет тебе почета от меня, нет.

Хмельницкий перевел дыхание.

— Есаул Лисовец, отведи пленных.

Над степью, над лесом вспыхнула яркая радуга. Хмельницкий, Бутурлин и старшина обернулись спиной к пленным и пошли прочь от них, входя в радугу, как в высокие ворота, за которыми открывалась дорога в радостный и светлый мир.

Этим летом дождь щедро поливал узкие мрачные улицы шведской столицы — Стокгольма. В глубоких рвах, окружавших королевский дворец, воды набралось столько, что она временами выплескивалась на широкую, мощенную глыбами тесаного камня площадь, и король Карл X Густав развлекался, наблюдая в окно, как высокородные дамы волочили по лужам свои длинные шлейфы, перебегая пешком от карет к дворцу, на утреннюю аудиенцию у королевы. Но сегодня Карлу было не до развлечений.

Резко смахнув локтем измятую военную карту прямо на пол, тяжело опершись широкими красными ладонями о край стола, он медленно поднялся и натужно спросил:

— Когда вы перестанете кормить меня обещаниями? — И, не дожидаясь ответа, ударил рукой по столу. Высокие серебряные кубки жалобно зазвенели на блюде. — Я вас спрашиваю: кто хозяин в королевстве?

Канцлер Аксель Оксеншерна проглотил улыбку, спрятал острый подбородок в пышном жабо. Из-под кустистых бровей скользнул карими глазами поверх головы короля и увидел в широком окне суету у ворот — несколько особ выходило из кареты. То были высокие послы. Тогда канцлер, решившись, сделал шаг к столу и визгливым голосом, который совсем не соответствовал его коренастой фигуре, ласково заговорил:

— Пора, ваше величество…

— Заткните глотку! — загремело ему в ответ. — Я буду говорить!.. — И в следующую минуту три серебряных кубка полетели под ноги Оксеншерно.

Канцлер не шевельнулся. Теперь он даже не потрудился подарить короля улыбкой. Но Карл обращался уже не к нему. Короткими шагами меряя просторный кабинет, цепляясь звездочками шпор за пушистые ковры, отталкивая коленями низенькие стулья, словно нарочно расставленные перед ним, он сыпал проклятья на головы своих спесивых сенаторов и баронов, на короля Речи Посполитой Яна-Казимира, который осмеливается претендовать на шведскую корону, всячески чернил Москву и бояр и посылал тысячи дьяволов в печенку проклятому бунтовщику украинскому гетману Хмельницкому, перед которым он — помазанник божий, с дедов-прадедов наследственный король Швеции Карл X Густав — должен заискивать и просить помощи и союза.