Чтение онлайн

В августе, когда уже убрали хлеб на полях и из царства Московского прибыло двадцать обозов с хлебом в помощь поспольству, Хмельницкий под Старым Константиновом скликал все войско на раду. Ударили довбыши в котлы, затрубили трубы, стали строиться в долине полки, точно маками зацвело скошенное поле. Тогда впервые многие увидали при гетмане молодого гетманича Юрася.

Он стоял у помоста в казацком кунтуше, бросая беспокойные взгляды из-под опущенных век.

Князь Алексей Трубецкой, наклонившись к боярину Бутурлину, шепнул на ухо, кивнув на Юрася:

— Этому гетманичу больше подходит гусей пасти, чем гетманствовать.

Выговский услыхал это, злобно усмехнулся. Решил — пригодятся эти слова на будущее.

Хмельницкий поднял булаву и заговорил:

— Панове старшина, вы знаете — против нас великая и сильная армия. Но сейчас и мы в крепости и силе. Чтобы труды наши не остались втуне, приказываю, паны старшина, идти с великим бережением. Старый Потоцкий, этот негодяй, человек без чести и веры, палач из палачей, не знает границ своей жестокости. Мои люди принесли весть с земель Червонной Украины, что гетман Потоцкий жестоко терзает всех русских, бросает в подвалы и заливает водой, как чумных крыс. Все православные божьи храмы превратил в конюшни. На Покутье жжет села. Смрад от сожженных тел тучей стоит над селами и городами.

— Так же надлежит поступать и нам со всеми ляхами! — выкрикнул Выговскпй.

Хмельницкий гневно махнул рукой.

— Помолчи, писарь, тебя не спрашивают! А ежели ты так мыслишь, то я мыслю иначе: не со всеми ляхами так поступать будем! Нет! В чем провинился гречкосей лях перед нашим краем? Разве он староством на Винничине или Лубенщипе владел? Разве он сокращал реестры и сажал на кол казаков-запорожцев?

— Не он, пан гетман!

— То папы Потоцкие и Вишневецкие!

— Калиновского забыл!

— А Конецпольский!

— А еще Заславский! — багровые от натуги, кричали казаки.

Хмельницкий перевел дыхание.

— Вот я и говорю, друзья-товарищи, — будем карать нещадно панов-ляхов, которые над людьми нашими ругаются и лютым мукам предают. А гречкосеям, тем, кто в наше войско идти хочет, кто на милость и слово царя нашего Алексея Михайловича сдается, — тем наша порука. Верно говорю, казаки?

— Верно, гетман!

— Вот это по-казацки!

— Полки царя Московского стоят с нами плечом к плечу! Разве страшны нам все хоругви Речи Посполитой и все те немцы, швейцарцы, мадьяры и молдаване, валахи и шведы, которые, надев на себя железные панцири и стальные шлемы, задумали воевать наш край?

Тишина стояла над бескрайными лугами, над зелеными крутоярами. Басовитый голос Хмельницкого разносился далеко, до самых зарослей, где сгрудились возы казацкой пехоты, которая валом повалила в войско, едва начался поход.

— Спрашиваю вас, казаки: страшны ли нам паны-ляхи и их кварцяное войско вместе со всеми разбойниками, бродягами и грабителями, у которых глаза завидущие и руки загребущие? Что скажете, воины за веру и волю?

И густую тишину, в которой гулко прозвучал вопрос гетмана, разорвал громовым ударом неслыханной силы клич:

— Смерть шляхте!

— Веди нас, гетман!

— Вырубим всех этих зайончковских в пень!

Хмельницкий высоко поднял над головой булаву. В глазах его, облагающих жарким огнем, вспыхнуло то непреоборимое упорство, которое передавалось всему войску, словно тысячи невидимых лучей были в его взгляде. Голосом, который хорошо знали казаки по всей Украине, Хмельницкий крикнул зычно:

— За волю, казаки, за веру, за землю нашу родную — вперед!

— За волю!

— За веру!

— Веди нас, гетман!

— Веди, Хмель!

…Давно окончилась рада, уже читан был в полках универсал гетмана, куда кому идти дальше, а казаки все еще толковали меж собой, хвалили гетмана Хмеля, стрельцов московских, воевод-бояр.

Вечерней порой казаки гетманской стражи свернули шатры гетмана и боярина Бутурлина, сняли походные шалаши. В последний раз над лугами под Старым Константиновом затрубили трубачи. В древней церквушке в придорожном селе Смиряги ударил колокол на звоннице. Войско двинулось.

Когда стали табором за Збручем, Иван Выговский пришел в шатер боярина Бутурлина. Поклонился низко, скрещенные руки прижал к груди, сказал:

— Свою голову на твой суд отдаю, но уповаю на милость твою, боярин, и дальновидность. А еще потому, что царю нашему, его величеству Алексею Михайловичу, только добра и счастья желаю, как верный слуга его, уведомляю тебя о таком: гетман Хмельницкий только с коронным гетманом Потоцким враждует, а с королем Яном-Казимиром замириться хочет и обещает снова ему поддаться. Вот тебе грамота от правителя королевской канцелярии Ремигиана Пясецкого, писанная на имя Хмельницкого, — от верных людей получил ее. Из нее видно, о чем гетман писал и на что надеется.

Выговский положил перед Бутурлиным свернутый пергаментный свиток с привешенной к нему печатью.

Бутурлин взял в руки свиток, внимательно оглядел печать. Подлинная. Королевская. Ни слова не сказал, только сверлил глазами Выговского. Тот вытер платком усы, словно только что чем-то полакомился, поклонился низко и предупредил боярина:

— Грамоты этой гетман еще не читал, а будешь спрашивать его, на меня не ссылайся, скажи — твои люди гонца королевского перехватили и грамоту отобрали.

…В ночь, когда передовой полк Ивана Богуна взял приступом Тернополь, гонец с грамотой Ремигиана Пясецкого поскакал в Москву, в Посольский приказ, чтобы вручить ее в собственные руки князя Семена Васильевича Прозоровского.

Генеральный писарь Иван Выговский как нельзя лучше выполнил поручения Иеронима Ястрембского,

Отряд опришков спустился с гор еще в начале июля. Полку жолнеров, посланному разбить его, пришлось бежать. Опришки забрали у отряда оружие, многих перебили, с десяток жолнеров перешло к повстанцам.

Стах Лютек и Павло Федорчук — как братья кровные. Всюду вместе, где один, там и другой. Когда услыхали, что войско Хмельницкого выступило за Збруч, сразу решили — идти навстречу ему.

Кварцяные жолнеры с перепугу пустили слух, что это не отряд повстанцев, а большой полк самого Хмельницкого. Полк этот, говорили, ведет Иван Богун, и воины у него не посполитые поляки да гуцулы, а переодетые казаки.

Но в селах, куда входили повстанцы, быстро удостоверялись, что и впрямь у страха глаза велики. Теперь уже в отряде насчитывалось пятьсот конников, да еще сот семь двигались пешком и в телегах.