Чтение онлайн

– Довольно терпеть!

Мартын уже не только слушал, а и сам порой участвовал в этих разговорах.

Малозаметный и верткий дозорец Гулька приметил Мартына. Как-никак, а Терновый состоял при канцелярии гетмана, ведомо ему было кое-что такое, о чем другим не надлежит и догадываться, и за ним надо присматривать. Гулька знал, чем можно услужить Лаврину Капусте. Словно ненароком, он нашептал полковнику про Мартына Тернового. Рассказал, о чем говорилось в шинках и на майданах, и, что говорил сам Мартын, даже чуть прибавил, считая, что в таком деле лишнее не повредит.

Капуста предупредил Тернового:

– Ты, сотник, будь осторожен. Не в свои дела вмешиваешься! Гетман есть гетман, полковник есть полковник, а казак - казак.

– Меня сотником назначили, - возразил Мартын.
– Это правда...

– Что правда?
– жестковато спросил Капуста.

Отступать уже нельзя было.

– А то правда, пан полковник, что хоть и назвали меня сотником, а сотни не дали, да и всюду такое сталось...

– Погоди, - перебил его Капуста, - что же сталось? Может, хватил ты лишнюю, вот тебе и сталось. Тебе все сразу на ладони подай - и чарку, и девку, и волю...

– Я за волю саблей рубился, а нареченную у меня татары замучили...

Губы Мартына дрожали, он весь трясся, как в лихорадке.

– Разве за то бились, за то с королем и шляхтой воевали, чтобы, сложив руки, смотреть, как снова ругается шляхта над простым народом. Да и свои... Старшина сала за шкуру заливает. Разве вы того не видите?.. Был я на той неделе в Вышгороде - полсела палками бито, насмерть замучено десять человек. <Кто, - спрашиваю я жинок, - такое надругательство учинил?>– <А кто, - говорят, - известно, свои казаки>.
– <За что?>– спрашиваю. <А за то, что землю монастырскую, пустоши, между дворами делить начали>. Спрашиваю у них: <Кто приказал с вами такое сделать?> А мне ответ: <Универсал генерального писаря Выговского от имени гетмана>. Не первый день меня знаешь, полковник! Как отцу, говорю - тяжко мне. Спрашиваю, как отца: что ж оно дальше будет?

Капуста вялым движением поднял руку, провел по лицу, словно отгоняя сон. Усталость! Проклятая и ничем не победимая усталость опускалась на плечи. Видно, годы уже не те у него.

Терновый говорил правду. Но как объяснить ему, как сказать, чтобы понял: не все так легко делается? Жизнь - не сказка, не дума, которую поет лирник.

Капуста долго и терпеливо втолковывал Терновому. Но слова его ложились где-то рядом, Мартын его неслушал: у него было уже свое понимание событий, такое ясное и убедительное, что разговор с Капустой казался ему теперь лишним, ненужным.

– Слушай, Мартын, внимательно, - сказал Капуста, переходя на другое, - ехать тебе на этой неделе в Путивль. Повезешь письмо воеводе Петру Протасову. Письмо важное, отдашь в собственные руки воеводы. Иди, казак, отдыхай. А в субботу на заре в путь-дорогу, и не мешкай там. Ответ взял и птицей сюда, в Чигирин.

Ушел Мартын от полковника ни с чем. Он готов был скакать в самое пекло, лишь бы кто-нибудь сказал ему, когда наступит конец мукам, когда настоящая воля взойдет, как солнце, над измученным краем. В тот вечер Мартын не пошел никуда, сидел в хате, где был на постое. Старуха-хозяйка пряла возле печи. В углу возились коты. На лежанке грел кости дед, накрывшись свиткой. На улице звучала песня, то нарастая, то затихая. Меся грязь, проходили рядами сотни. Мартын знал, что это Чигиринский полк перебирается в Субботов.

Дед на лежанке ворчал, жаловался:

– Поют, харцызяки, отдохнуть не дадут, да и поют, пес их возьми, как коты в марте...

– А ты лучше пел в их годы?
– отозвалась бабка.
– Лежишь да греешься, а они, может, воевать идут...

– Воевать!
– дед даже подскочил.
– Чуешь, сотник, воевать, говорит старая! Ишь выдумала!
– Он развел руками, точно ему нехватало слов, чтобы осудить замечание старухи, и снова мирно улегся на лежанке.

Через несколько минут он не выдержал и заговорил:

– Навоевались уже. Всех селян по миру пустили. Всех нищими сделали. Не наслышан ли ты, казак, - дед хитро щурил глаза, - кто теперь у нас пановать будет?

Мартын не отзывался.

– Молчишь?
– обиделся дед.
– Не хочешь с дедом поговорить... В сорок восьмом все вы на язык ловкие были. Когда я сынов своих под хоругви гетману отдал, обещали и меня казаком сделать.

Дед замолчал. Бабка перекрестилась при упоминании о сыновьях и вытерла концом платка глаза. Она встала, засветила от печи каганец и снова взялась за пряжу.

Деду не молчалось. Ему очень хотелось вызвать Мартына на разговор. Но тот только слушал и ничего не отвечал.

– Молчишь - значит еще совести не потерял, - сказал он, снова поднимаясь на лежанке.
– Ты подумай, сынок, подумай, как мне, старому, жить. Вот перед пасхой платил я Потоцкому осып, а теперь кому плачу? Выговскому. Есть у меня вол - и опять-таки рогатое плачу тому же пану писарю Выговскому, ему же плачу и попасное за то, что пасется вол мой на его лугу. Намедни пошла старуха в лес желуди собирать, а ее дозорцы пана писаря за бока и говорят: <Не знаешь разве, чей то лес? Ты пану задолжала желудное>. Ах, пес тебя заешь, желудное! Слыхал?

– И чего ты раскричался?
– вмешалась старуха.
– Точно кура на насести, квохчет и квохчет. Паны полковники больше тебя понимают. Знают, что делают, потому им и перначи войско дало...

– Чтобы шкуру с нас драли?
– дед вскипел, соскочил с лежанки, в одной длинной, до колен сорочке забегал по хате...

– Постыдился бы, Оверко. Точно сказился, тьфу!
– старуха отвернулась.

Мартын улыбнулся.

– Ты успокойся, дедусь.

– Все теперь в один голос: успокойся и успокойся. Точно попами все стали. Послушай, казак, дай совет мне. У чужого спрашиваю, своих уже нет. Ты, видать, хлопец сердечный, дурного слова от тебя не слыхали. Так вот, доверяюсь тебе. Крест святой видишь, - дед размашисто перекрестил впалую грудь, на ней мотался на шнурке медный крестик.
– Скажи, казак, может, и нам уже пора в московскую землю собираться? Лучше там помрем от старости, чем тут погибать под басурманами да шляхтой. Скажи, сынок.

Напрасно ждал дед Оверко совета от Мартына. Сотник молчал.

– Глухие. Немые все стали.

Да еще что-то ворчал, но Мартын не расслышал. Кряхтя, дед полез на лежанку, повернулся к Терновому спиной и больше уж ни о чем не спрашивал.

Мартын тяжело вздохнул и вышел во двор. Синий сумрак окутал город. Тут и там в хатах мерцали огоньки. В кустах ежевики шуршал беспокойный ветер, чуть дальше по улице, за кособокими низенькими хатками, Мартын привычно угадал широкий майдан, где светился яркими огнями гетманский дом. У края неба вдруг полыхнуло огнем, и затем оглушительно, один за другим, сотрясли тишину пушечные выстрелы.

На порог хаты выскочил дед Оверко, старуха выглядывала из-за плеча. деда.

– Что, война?
– прокричал дед, точно Мартын был глухой и мог его не услышать.

– Пан генеральный писарь племянника женит, - сказал Мартын, - вот и стреляют.

– А, пес его заешь, слыхала, старая? Племянника женит, стреляет, а ты ему осып плати, видала? Лучше б порох для татар поберег...

– Ему татары свояки, - печально проговорила старуха.
– Да иди ты в хату, а то застудишься, - и она изо всей силы дернула деда за свитку, так что тот перекатился через порог.