Чтение онлайн

– Не могу, казак, печет, все выгорело, все нутро выдул вот на такие фляжки да на цацки для панов. Они это в заморские края везут, а мне огнем по груди: <хлоп поганый>. Вы тут о народе печалитесь, так я - народ, казаки. Я утек, а меня державцы по гетманскому универсалу могут назад воротить и пятьдесят киев дадут в спину, пятьдесят киев... Саблю бы мне твою, казак, да силу твою...

Мартын вздрогнул:

– Думаешь, мне не нужна?

– Я ничего не думаю, я только говорю - саблю бы мне.

Хлопнула дверь. Через порог переступили двое казаков в синих кунтушах, в серых, заломленных набекрень шапках.

– Дозорцы, - прошептал человек в лохмотьях.

– Садись сюда, - Неживой посадил его между собой и кузнецом.
– Сиди, не бойся.

Дозорцы подошли к прилавку. Шинкарь, низко кланяясь, поднес им по чарке.

– А что, у тебя все как надо?
– спросил усатый толстый дозорец, выпив водку и оглядывая корчму.

– Как полагается, вельможный пан.

– Да какой я тебе пан? Может, лазутчиков прячешь, может, королевские собаки тут шляются?

– Все свои тут, это я тебе говорю, - отозвался из-за стола Неживой.

– А кто ты таков, что так говоришь?

– Я Иван Неживой. Узнал, дозорец?

– Теперь узнал. Пошли, - обратился он к товарищу, - тут нечего делать.

Еще раз оглядев корчму, дозорцы вышли, хлопнув дверью.

– Видал?
– спросил кузнец.
– Слыхал? Дозорцы. А вы бы лучше в поле да лучше бы на панов сабли подымали...

– Э, Максим, и это дело нужное, - успокоил кузнеца Неживой.
– Как звать тебя, человече?
– обратился он к беглому стеклодуву.
– Да ты не бойся, говори.

– Иван Невкрытый.

– Ну вот, Иван, будь ты здоровее, взял бы я тебя в казаки, записал бы в свою сотню, а так что за воин из тебя - кожа да кости...

– Дай отлежаться, я тебе с гуты еще двести воинов приведу, таких, что не нахвалишься. Да дай мне до Хмеля добраться, я ему всю правду в глаза... а то ему полковники брехней взор затуманили, его именем универсалы рассылают. Ты скажи мне, казак, как мне к гетману Хмелю попасть?

Неживой молчал.

– Или, может, дороги к нему чертополохом позарастали?

– Хмель, Хмель...
– задумчиво отозвался, точно про себя, Неживой. Что у тебя в голове, гетман?

...И казалось Ивану Неживому, что он знает, какие мысли в голове у гетмана. <Теперь, после поражения под Берестечком, когда уже хорошо видно, чью руку держит хан Ислам-Гирей, который подло предал казацкое войско, порвал договор, насмеялся над казаками, да и самого гетмана обесславил, теперь, - думал Иван Неживой, - гетман понимает, что одна надежда его посполитые, бездомные и голодные, кинутые на произвол судьбы>.

Вспомнилось Неживому, как год назад запел он песню про Байду на пиру, который устроил гетман в честь Осман-аги. Разве не гетман велел ему петь дальше? А Выговский рукой махал: остановись, мол, что делаешь, вражий сын?.. Ведь это гетман приказал: <Пой, Иван Неживой, пой!>

<...Полковники. А что полковники?
– Неживой говорил сам с собой, не обращая внимания на то, что делалось кругом.
– Полковникам свое разбогатели, все луга да леса себе прирезывают. Над посполитыми, как шляхта, лютуют>. Мелькнула мысль - бросить все и податься на Дон. Можно было и так поступить, - но принесет ли это утешение, облегчит ли измученное сердце?.. Поговорить бы с Хмелем глаз на глаз, без всех этих Выговских да Капуст.

Сразу сердце обожгло другое: а как гетману одному с таким великим делом управиться? Татары, турки, король с королятами, семиградский князь, немцы, шведы. Нет, сначала их, сначала их, а уж потом...

Неживой и не заметил, как заговорил вслух.

– Что потом?
– спросил Мартын.
– Что потом, батько?

– А потом, - продолжал Неживой, набивая табаком люльку, - потом, когда с ними управимся, тогда и своим панкам скажем: видели, как мы татарам да шляхте руки скрутили, видели?

– Пока солнце выйдет, роса очи выест, - отозвался Иван Невкрытый.

– Слабый дух у тебя, вижу, - укорил Недригайло.

– Был у меня дух, да весь выдул на фляжки да на цацки, - пошутил тот.

– Постойте, люди...
– Неживой попыхивал длинной обкуренной трубкой, еще не умерла правда на свете, есть еще у нас сабли острые да мушкеты добрые, и кони у нас борзые, и глаз зоркий. Так чего ж понурились, чего затужили? Гей, шинкарь, где ж твоя горелка?

Шинкарь опрометью кинулся к столу. Мигом наполнил кварты горелкой, подложил на тарелки колбасы и хлеба, но Мартыну уже не пилось. Так и осталось без ответа то, что тревожило и мучило его. Он понимал, что и сам Иван Неживой не нашел этого ответа и, может быть, для того и потребовал горелки, чтобы прекратить тяжелую беседу.

В тот вечер в шинке беглый стеклодув Иван Невкрытый кидал в сердца казаков, словно в жирный, поднятый пахарями чернозем, такие слова, которые, как зерна, должны были взойти добрым урожаем.

– Возьмите меня казаки: кто я был и кто я теперь? Был я посполитым у Вишневецкого, а сами знаете, что то за пан. Кат из катов. Сам сатана краше его. В сорок восьмом кинул я все, взял косу и пошел под хоругви Хмеля. Я под Корсунем шляхту бил, и под Замостьем, и на Пиляве отличился, а после Берестечка не попало мое имя в реестр.

Невкрытый задумался, замолчал, жадно перехватил раскрытыми губами воздух, который со свистом вбирала его грудь, и уже дальнейшие слова его были не криком, не жалобой, а скорбною исповедью.

– Не попало имя мое в реестр, и остался на свете Иван Невкрытый горьким сиротою. Куда податься? В свое село, за Горынь? А там для меня давно уже кол приготовил Ерема Вишневецкий. Осталось мне по миру итти. Послушал одного монаха, подался в Межигорье, на гуту Адама Киселя. Глянул, а там таких, как я, сотни, и все в войске побывали, да в реестр не записаны.

Рыжий немец, управитель Штемберг, за нас взялся. Только и слышно было от него: хлоп, свинья, смерд, быдло. Напихали нас в землянки, еще не рассвело, а уже будят, и только как стемнеет, тогда гонят спать. Пошел слух - воевода Кисель продает гуту нашему купцу, Гармашу. Думали, полегчает нам. Приехал Гармаш, собрал нас на майдане, поглядел, потолковал о чем-то с немцем, да и уехал, а на гуте все по-старому пошло. Только и всего, что немец-управитель злее стал. Видно, перед новым паном старается. Не стерпел я, поднял голос, начал просить хоть какой-нибудь одежонки да чтобы деньги платили, а управитель завопил: <Бунт!> И начали меня терзать. Да посчастливилось мне. Утек...