Чтение онлайн

– Не болтай зря! Что про железо скажешь, сколько его тут, как нашел?

На розовый маленький лоб Гармаша набежали морщинки. Что он мог сказать про руду? У него были злотые и была теперь эта земля, которая таила в себе бес ее знает сколько этой руды. Он знал одно: на этом можно заработать много злотых. Гетману нужны пушки, что ж - он будет лить пушки! Но гетман точно взбесился. Расскажи да расскажи про руду!

– Я мигом. Прошу пана гетмана чуть подождать. Тут есть один человек, который руду нашел. Он все объяснит, - сказал Гармаш и выскользнул из комнаты.

Вскоре он возвратился с человеком в желтой свитке и сбитых чоботах, обвязанных лыком. Человек сорвал шапку и замер у порога. Гармаш легонько подтолкнул его:

– Падай в ноги, падай в ноги, нешто не видишь, кто сидит перед тобой, харцызяка? Вишь, какой проклятый своевольник! Не хочет в ноги упасть! бесновался Гармаш.
– Не видишь ты, кто перед тобой, или ослеп?

– Не кричи, - оказал человек, - сдурел, что ли?

Хмельницкий вздрогнул. Где он уже слышал этот голос? Где?

– Не узнал меня, гетман? Челом тебе!
– поклонился человек в свитке.

Где он слышал этот голос? Хмельницкий, вытянув голову, всматривался в лицо селянина.

Внезапно память воскресила давний августовский вечер в Зборовском лесу, казаков у костра, чуть глуховатый голос:

<А чего хотим? Воли хотим, гетман...>

– Гуляй-День, - произнес Хмельницкий, подымаясь со скамьи.

– Он самый, - отозвался Гуляй-День, подходя к гетману, - хорошая память, у тебя, гетман, зоркие глаза.

Хмельницкий протянул руку и пожал черную, покрытую мозолями ладонь Гуляй-Дня.

– Не думал встретить тебя...
– начал Хмельницкий.

– Думал, паны убили?
– перебил Гуляй-День.
– Меня ни пуля, ни сабля не взяла. Даже Гармашевы злотые не берут.

– Придержи язык, - забормотал сердито Гармаш, - с тобой гетман говорит, а ты слишком много себе позволяешь.

– А ну помолчи, торговый человек!
– возвысил голос Хмельницкий. Садись, Гуляй-День, поговорим.

– Можно и сесть.
– Гуляй-День, оставляя грязные следы на чистых дорожках, которыми устлана была хата, под недобрым взглядом Гармаша опустился на скамью рядом с гетманом.

– Почему не в казаках?
– спросил Хмельницкий, разливая по чаркам горелку.

– А что там робить, гетман?

– Война скоро будет, казак, - тихо проговорил гетман, - весь народ поднимаем...

– Навоевались уже...
– Гуляй-День невесело покачал головой.
– Хватит, гетман, с нас.

Он прикусил пересохшую губу, точно принуждал себя замолчать. Но, видно, сдержаться ему было трудно.

– Воротился я из-под Зборова, а в моих Белых Репках снова державцы пана сенатора Киселя порядки наводят. Прицепились к моей жинке. <За два года, - говорят, - плати сухомельщину>. Был один конь - забрали в поволовщину.

И неожиданно спросил:

– У тебя, гетман, коня в поволовщину не забирали?

Наступило напряженное молчание. У Гармаша рябило в глазах.

– Брали!
– ответил гетман.
– В сорок шестом году, Гуляй-День, староста Чаплицкий взял моего боевого коня в поволовщину, приказал на ярмарочной площади отстегать канчуками моего сына, выгнал меня из родового хутора... Я знаю, Гуляй-День, что такое поволовщина...

Гуляй-День сказал:

– Не знаю, по твоему ли приказу так сделали, - как хищные коршуны налетели дозорцы твоей канцелярии из Чигирина с грамотами от казначея Крайза... Такое делалось в наших Белых Репках через твоего проклятого немца...

– Почему же он мой?
– с обидой пожал плечами Хмельницкий.

– Не наш, - глухо, но твердо ответил Гуляй-День, - известно, твой. Казначеем у твоей милости служит... О нем, гетман, люди толкуют, будто с самим дьяволом в сговоре и тебя заворожил...

Хмельницкий движением руки хотел остановить Гуляй-Дня. Беседа становилась неприятной, да еще при лишних людях. Правда, можно было накричать на дерзкого казака и выгнать вон, но в словах Гуляй-Дня было что-то близкое тем мыслям, которые волновали гетмана в последние дни, и он решил выслушать казака до конца, тем более, что и Гуляй-День не обратил внимания на его предостерегающий жест.

– Позволь уж, скажу все. Давно думал: встречу гетмана Хмеля, расскажу про горе народное... Кому же другому, как не тебе, гетман, рассказать, как поспольство мучится? Да не только рыжий немец, а кое-кто из старшин твоих панами стали и тоже выматывают из бедного люда жилы, ажно шкура слезает у нас со спин... Ты бы писаря своего Выговского поспрошал, что в его маетках творится. Прости, гетман, но я должен тебе это сказать. А то кому же? Кому?

Спросил почти грозно и, словно ожидая ответа, замолчал. Не дождавшись и выдержав суровый, пронизывающий взгляд Хмельницкого, продолжал:

– Только тебе, гетман. Что таиться? Надежда наша одна: на тебя да на сабли наши... А немец Крайз и которые там из старшины - те из одного теста с панами ляхами... Присматривай крепко за ними, гетман...

– Больно ты языкатый, - грозно отозвался со своего места Носач и хлопнул ладонью по столу.

Иван Золотаренко только глазом косил то на Хмельницкого, то на Гуляй-Дня. Гармаш недобро улыбался. Гуляй-День замолчал и теперь уже отчасти жалел, что наговорил такого. Хмельницкий долго раскуривал люльку, сосал изгрызанный мундштук, скрывая гневный блеск глаз под кустистыми бровями, а когда синий дым пополз лентой под низкий потолок, строго проговорил:

– Говори про дело, Гуляй-День.

– Вот и про дело, - охотно откликнулся Гуляй-День.
– Так вот, говорю, наложили дозорцы Крайза чинш на каждое хозяйство, по два злотых и три гроша, натурой - двенадцать пасм пряжи, двадцать яиц, одного гусака, двух каплунов, полбочки меда... Э, - махнул рукой Гуляй-День, - всего не сочтешь. Жинкам приказано было робить на панщине в маетке Киселя. Сколько дней в году, гетман?

– Триста шестьдесят пять, - сказал Золотаренко, с любопытством разглядывая Гуляй-Дня.

Тимофей Носач налил себе горелки, выпил, заел куском пирога.

– Триста шестьдесят пять дней, - повторил Гуляй-День.
– Выходит, нам на Адама Киселя робить триста шестьдесят пять дней в году. Страшно, гетман. Потому и утек сюда...

– Бегство в скорбном деле - помощь ненадежная, - твердо сказал Хмельницкий.
– От судьбы не бегать надо, ее своею рукою сломай, подчини, сам ею распоряжайся...

– Это на словах легко, гетман, - печально ответил Гуляй-День.
– Я пробовал, да не вышло. Вот послушался досужих людей, ушел на Черниговскую землю доброй доли искать. Сказывали - панов тут мало, а те, что есть, не такие злые да и в Московское царство рукой подать. Станет тяжко, решил двину туда. Много уже наших в русскую землю ушло, принимают там хорошо.