Чтение онлайн

Вначале у нас было только то, что мы привезли с собой в рюкзаке и чемодане. Мы постелили матрац на полу. Спать на нем было жестко, но мы не жаловались. В воскресенье пошли на толкучку. Этот летучий вещевой рынок почти стихийно возникал в чистом поле, близ города. Его гоняли с места на место до тех пор, пока не сочли, что он неистребим. Побарахтавшись в людской круговерти, поглазев на заскорузлое старье и модерновые американо-японо-сингапуро-гонконгские вещички, просочившиеся сюда из Афганистана, Одессы, Риги и других неблизких мест и немало смущавшие Катю престижными ярлыками, мы купили кровать и стол. Спинки кровати когда-то покрывал благородный никель, но он слинял за долгую жизнь, обнажив прочное и надежное железо, а сетка оказалась жесткой, неизношенной. Стол, длинный и прочный, наверняка имел канцелярское происхождение, но мы не стали углубляться в его родословную. Еще мы купили стулья. Мебель подрядился подвезти глубокий старик, владевший повозкой и дряхлой лошадью. Последний из могикан не понукал свою клячу, отлично зная, что на большее, чем тихий шаг, она не способна.

— С приобретеньицем! — поздравила нас Авдеевна. — Эх, вы, птички перелетные!

Отсутствие привычного комфорта не очень-то нас стесняло. Вечера без телевизора, оказывается, были ничуть не хуже вечеров, проводимых перед голубым экраном. Я даже радовался, что избавился от этого назойливого члена семьи. Мы много читали и рано ложились спать. Когда мы просыпались в первозданной тишине ночи, Катя шептала мне вкрадчивые нежные слова, и я привлекал ее к себе, а ответных ласковых слов не говорил. В огромном перенасыщенном противоречиями мире не оставалось никого, кроме нас двоих. И ее не тяготило мое молчание, а меня не тяготил ее милый щебет. Она вспоминала наши поездки на мотоцикле за город, в сторону покрытых маками холмов. Я тоже вспоминал это, но не вслух. Это были неповторимые ночи, ни одна не походила на другую.

У нас с Катей все было хорошо. Но мне было плохо без Даши. И Катя видела это. Она видела это и старалась заглушить мою тревогу вниманием и нежностью. Но тревога не гасла. Правильно ли я поступил? Днем было не до копания в себе. Оставались ночи. Они были длинные и порой изнуряли так, как не изнуряла самая тяжелая работа. Ночи обнажали раны и делали боль нестерпимой. Я стал бояться ночей. Наступали минуты, когда мне было невмоготу, когда они проходили, оставалось чувство страха перед их возвращением.

Мы много гуляли в Карагачевой роще. Мы забредали в рощу и ночью, не боясь ее тишины и плотного мрака. Мы смотрели, как нас сопровождает луна и как ее свет пронзает черные кроны деревьев. Но и в эти часы смутная, потаенная тревога все равно существовала во мне, я не мог отогнать ее еще дальше. И Катя чувствовала мое напряжение, но старалась, чтобы я не замечал ее беспокойства. Друзей у нас еще не было, и мы гуляли вдвоем. Обойдя рощу, мы возвращались домой, и Катя заваривала индийский чай, густой и терпкий, словно красное вино. Мы пили чай и смотрели друг на друга, и Катя улыбалась. Но тревога не проходила. Я осязал ее как физическое нездоровье. И мне было страшно, что она такая живучая. Катя смотрела на меня с обожанием. Погасив свет, мы сидели обнявшись. Я гладил мягкие Катины волосы и обнаженное плечо. И вопрос, правильно ли я поступил, в эту минуту не мучил меня. Но беспокойство не исчезало, а только отодвигалось и затаивалось. Может быть, мы уехали недостаточно далеко?

Мы хотели жить друг для друга и для людей. Нам удавалось делать что-то полезное, и Кате и мне часто говорили «спасибо». Но жизнь друг для друга пока не получалась — из-за тревоги, которая не проходила. Тихой гавани, какой должна быть настоящая семья в нервотрепке буден, я пока не обрел. И у меня, и у Кати было что-то свое, во что мы не посвящали друг друга. Это была тревога, ее и моя. Она очень мешала нам, но тут мы ничего не могли поделать. Мне казалось, что моя тревога подвластна только времени, а не мне. Время же слишком медленно вершило свой бег.

— Ты почему не спишь? — вдруг спрашивала Катя среди ночи.

— Я сплю, маленькая. Я спал, но ты разбудила меня своим вопросом.

Я говорил неправду, и она знала, но не уличала меня. Я обнимал ее, но спокойнее не становилось. И только утром, когда на все ложились благостные солнечные лучи, и дело звало нас на нескончаемую вахту, и нашу неустроенную жизнь надо было как-то организовывать и устраивать, — только утром становилось лучше. Утром тревога отодвигалась до вечера, до ночи. Но и вечерами нам бывало хорошо. Правда, чувство, что я беру свое счастье взаймы, не проходило.

Андрей Климентьевич Дрынченко, в простонародье слесарь-гинеколог, проживал в добротном особнячке из жженого кирпича с гаражом в полуподвале, с плодовитыми яблонями, грушами, сливами вокруг. Двое его отпрысков резвились во дворе. Старший поливал младшего из садовой лейки, и голопузый упитанный пацан повизгивал от удовольствия. Сверкала оранжевым лаком «Лада» в импортном исполнении. Машина стояла на аккуратной бетонной площадке. Да, Андрей Климентьевич ценил уют. Имел он слабость к комфорту, было у него такое хобби, весьма не редкое в наши дни. Дом он купил, но отделал заново, и во дворе тоже ко всему приложил руки, так что и дом, и двор теперь отвечали его вкусу. Если бы по этой части проводились конкурсы и смотры, он бы непременно попал в число образцовых хозяев. Все здесь было сделано основательно, с расчетом на долгое пользование. Его работа, сама его профессия исключали недоделки. И приставочка «слесарь» перед профессией не была наградой неблагодарных пациенток. Обычно о предстоящей работе он говорил: «Ну, сейчас послесарим». Приставочка сия обидных оттенков не несла. Прилипла же она прочно потому, что его мужиковатая наружность слишком уж резко контрастировала с высокой квалификацией.

Ракитин постучался не сразу. Походил взад-вперед, оглядывая особнячок и двор, готовясь к нелегкому разговору. В городской больнице, где он работал, была раскрыта отлаженная система поборов, не дававшая осечек в течение многих лет. Насадил ее главный врач, некто Турсун Умаров, родившийся в маленьком зеленом городке Зарбдар. Все пятеро заведующих отделениями тоже были из этого городка, и всех связывали с Умаровым узы родства и землячества. Они брали, оставляли себе, передавали дальше. Они были главные исполнители поборов. Этой тесно спаянной шестерке предстояло держать ответ перед судом. У Дрынченко же в этом деле была своя роль, не главная, но и не последняя, и Николая Петровича интересовало, можно ли в таком человеке пробудить совесть.

Когда сыновья кликнули отца и Дрынченко, раскачиваясь, как на волнах, поплыл по цементированной дорожке к калитке, широкий, кряжистый, круглолицый, весь пижамно-домашний, с написанным на лице неудовольствием по поводу внеурочного беспокойства, Ракитин удивился, как залихватски просто выглядит хирург: свой парень, а там уж хотите жалуйте, хотите — нет. В Чиройлиере он чаще других решал вопрос «Быть или не быть» в его гинекологической интерпретации.

По мере приближения Андрея Климентьевича на его тугих щеках и подбородке обозначились круглые ямочки.

— Здравствуйте, товарищ Дрынченко. Я Ракитин, инструктор горкома партии. Николай Петрович, если вам угодно.

— О! Высокое начальство и наше сонное предместье… — Андрей Климентьевич был смущен, но старался взять себя в руки. — Мне нужно себя называть? В миру — слесарь-гинеколог. Не смешно, но и не обидно. До сих пор я пользовался известностью только у женщин. Когда гинекологами интересуются мужчины, ушки должны быть на макушке. Хотя чего огород городить? Все, наверное, просто. Ваша близкая знакомая нуждается в моих услугах. Угадал? — Он отступил и откинул голову. Если бы он угадал, все вернулось бы на круги своя и он бы самодовольно улыбнулся и повернул разговор в привычное русло.

— На сей раз нет, — сказал Николай Петрович. — Я хочу познакомиться с вами и душевно поговорить.

— Душевно поговорить! — воскликнул Дрынченко, делая еще один шаг назад. — Слово вы употребили, простите, уж очень редкое. Я рад, но я и удивлен. Ибо интереса душевного, не делового к моей особе никто никогда не проявлял. Этим я не хочу сказать, что со мной не бывают откровенны. Со мной говорят и предельно откровенно, но только о своих нуждах. Специфика профессии! Иди и изыми у страждущего его боль. И я стараюсь. Прошу поверить — стараюсь. Но пожалуйте в дом. Может быть, душ? По летнему времени, приятно освежиться с пути-дороги. А я пока пивко в холодильничек загружу.