Чтение онлайн

Кажется, прыткий Ядгар Камалович этой характеристике отвечал. Только вот «стеночка», превзошедшая импортные образцы, виделась Николаю Петровичу с какой-то червоточинкой. Соблюдал Сидор Григорьевич свою выгоду, и не стеснялся, и не попадал впросак. Обошли цехи. Медленно шли, разглядывали поточные линии и их продукцию, вдыхали запахи сосны, клея, полиэфирных лаков. Рабочие специализировались на какой-нибудь одной операции. Впервые Николай Петрович подумал, что же должен испытывать человек, делающий одно и то же много лет кряду, может быть, до выхода на пенсию. Всю жизнь наносить лак на поверхности гарнитуров, или полировать их, или собирать из них сверкающие коробки. Операции просты, вчера, сегодня и завтра неотличимы, старайся и не томись. И больше ничего. Как это приземляет! Не отсюда ли ежевечерняя бутылка портвейна и футбол или хоккей по телевидению? Что же, без конца внушать себе, что любая работа важна, как земля, семья и мир, состоит ли она из подметания улиц или продажи молока в разлив? Да, общество без добросовестного работника лишено перспектив. И пусть работа монотонна и порядком выматывает, но есть еще семья, дети, досуг, общественная активность. Смог бы он подметать улицы? Не стало ли бы это причиной разлада с собой, не вылилось бы в самонеприязнь, в раздраженное очернение действительности? Нет, наверное. В его глазах все профессии были равны. Он мог бы выполнять самую черную работу спокойно, без внутреннего неудовольствия. Но, конечно, у него непременно было бы что-то еще, в чем он чувствовал бы себя на высоте и что приносило бы ему душевное равновесие. Да, будь человеком там, где ты обязан им быть, и тогда самая заурядная, но нужная обществу работа не приведет к огрублению души. Он бы привык к бесконечной повторяемости трудовых операций заводского или строительного конвейера. Это он знал твердо. Но какое счастье, что он ушел от этого, вырвался на сияющий простор и нет на его пути помех для гармоничного развития личности, кроме разве что гипертрофированного представления о своей особе.

Несложные поделки выпускали здешние мебельщики. Детские кроватки с колесиками на резиновых ободках. Шкафчики для детских садов. Книжные полки наподобие чешских, но побледнее. Трехстворчатые шифоньеры. Все это была примелькавшаяся продукция средней руки. И покупатель взыскательный воротил нос, а покупатель массовый раскошеливался, хотя и не выстраивался в гудящую очередь. В створки шифоньера можно было смотреться, как в зеркало. Но какая-нибудь из створок была выше или ниже других на полсантиметра, или царапина рассекала ее, и фурнитура не гармонировала с общим фоном.

На сборке стучали молотки. Расторопные юноши и дяди с маху ударяли молотками по нежным головкам шурупов. За время, затрачиваемое, чтобы завернуть шуруп отверткой, можно было забить пять шурупов молотком. Ядгар Камалович побледнел. Вырвал молоток из рук белесого, веснушчатого парня с длинными волосами.

— Я бы тебя, бракодел сопливый, этим молотком да по одному месту! Чтобы рвачей, себе подобных, не плодил!

— Это почему же? — прищурился сборщик. Синие глаза его налились сталью.

— Шурупы закручивают отверткой, и ты это знаешь.

— А ты подсчитал, что мне в этом случае в клюв кинут? Два рэ в день. Не нравится — можем расстаться. Аналогичный эпизод уже имел место, и поэт сказал по этому поводу: «Была без радости любовь, разлука будет без печали».

— Возьми-ка отвертку, друг, — сказал Ядгар Камалович миролюбиво.

И острая сталь погасла в глазах парня.

— Как вал давит! Душит нас вал, Николай Петрович. Дай количество или умри. О качестве и поговорить некогда. Как жить будем? И дальше будем от этой проблемы стыдливо отворачиваться? Нам позарез нужна комплексная система управления качеством. Мы этот вопрос на партийное собрание вынесем. Всем инженерам поручения дадим.

— Что это вы так озлились на молоток?

— При чем тут я? Технология злится. Молоток не дает качества. Отец меня учил: есть шуруп, и его закручивают отверткой. Есть гвоздь, и его забивают молотком. Там, где шурупы загоняют молотком, нет качества. Понимаете, у нас есть все, чтобы делать добротные вещи. А мы что делаем? Душа болит от такой продукции. На троечку несчастную едва вытягиваем. Разве это не повод для того, чтобы коммунисты первые засучили рукава?

— Отлично, Ядгар Камалович. — Николай Петрович уважительно коснулся руки секретаря. — Подумайте над тем, что если сборщик на сдельщине у вас сидит и самого себя представляет, то один вы имеете результат, а если он станет членом сквозной хозрасчетной бригады, которая получает надбавку за качество, то, может быть, и не резон ему будет молотком стучать? Кстати, делаете ли вы что-нибудь из чистого дерева? Я вижу одни древесностружечные плиты.

— Глаза не обманывают вас, дорогой Николай-ака. Мы как вся отрасль, а отрасль как мы. И не в этом, знаете, дело. Плита качеству не помеха, если сама прочно слеплена. Работаем мы еще плохо. Не прогуливаем, не пьем на работе. Наверное, мало вовремя приходить на работу, вовремя уходить. Надо еще и работать лучше. Правильно я говорю?

— Как член правительства! — сказал Николай Петрович.

— Ну уж! — смутился он. Но тотчас вновь оседлал своего любимого конька. — Вот вы сказали, что хозрасчетные бригады, если бы они у нас прижились, одной своей властью молоток на сборке упразднили бы. Увидите, они пойдут! А нет — заменяйте меня тогда, не секретарь я! У нас сами напрашиваются бригады по видам изделий. Условия есть, чего же ждать? Никто, кроме нас, сквозных бригад у нас не создаст. Кажется, я громко говорю? Многого хочу? На это мне уже указывали.

— Все мы многого хотим, Ядгар Камалович. Добивайтесь! Лозунг, смотрите, у вас висит: «Выше знамя социалистического соревнования!» Большой кусок материи употребили вы на это средство наглядной агитации. А что получили? Ноль целых, ноль десятых. Или, может быть, я ошибаюсь, и кто-нибудь, вдохновленный вашим горячим призывом, действительно поднял выше знамя социалистического соревнования? Не поднял? Я так и знал. Пусть ваши лозунги будут адресованы конкретным людям и зовут тоже к чему-то конкретному, что можно измерить и взвесить.

— Ваш опыт бы да мне! Давайте вместе придумаем лозунги, чтобы они всех за живое брали. Если бы горкомовцы чаще мне объясняли, что и как! Я всего лишь столяр, рубанок, стамеску знаю. А как людьми руководить, не знаю. Как добиваться, чтобы они с радостью делали то, что всем нам нужно? Но я стараюсь.

Это старание Ядгара Камаловича бросилось Ракитину в глаза. Надо было отправить бригаду на заготовки сена для подсобного хозяйства, и Касымов отобрал в нее бойких ребят, выросших на селе и знавших, что такое коса и грабли. Он забраковал кандидатуры двоих любителей перемены мест, которые принимали сенокос за разновидность пикника, и двоих девиц не очень строгого поведения. Он послал только тех, в ком был уверен лично. Надо было помочь строителям в возведении жилого дома, в котором фабрике давали квартиры, и он предложил, чтобы все очередники отработали на объекте по сто часов. Сам переговорил с ними и так повернул разговор, что у них осталось убеждение, что инициатива исходит от них, а он только поддержал ее и помог им организоваться. Потом он проинструктировал шестерых дружинников, заступающих на свою вечернюю вахту. Он сказал им самые простые, но уместные слова, и они увидели себя стражами порядка и загорелись стойкой классовой ненавистью честных людей к антиобщественным элементам.

К нему шли и шли люди, и он смущенно извинялся перед Ракитиным и выслушивал их, не выказывая нетерпения. Правда, у него было полно грамматических ошибок в протоколах, а многое из сделанного не нашло отражения в документах. Но было бы хуже, если бы документы отражали несделанное. Ни одно предложение коммунистов, имевшее целью что-то поправить или улучшить, не повисло в воздухе. И от души порадовался Николай Петрович горячему радению человека, с которым жизнь свела его только сегодня и на которого теперь он мог полагаться. «В коня, в коня будет корм! — думал он, наблюдая Ядгара Камаловича в действии. — Вот для кого существуют партийные школы. Надо подготовить его к большому плаванию. Он из рабочих, привык к четким формулировкам и выводам. Не какой-нибудь тихоня инженер по технике безопасности, который без указания директора пальцем не шевельнет. Он сам будет держать директора в рамках морального кодекса. Хотя… Отчимов вот использовал свое служебное положение. На чем он сыграл?»

— Сидор Григорьевич хвастал, какую славную «стеночку» вы ему сотворили, — сказал он Касымову.

— Было дело, — ответил Ядгар Камалович, краснея.

— Он попросил вас или вы сами?

— Ну, мне откуда было знать про его желание? Он поинтересовался, есть ли среди чиройлиерских мебельщиков хотя бы один умелец, способный из натурального дерева гарнитур сделать. И такой, чтобы смотрелся. «Есть, — сказал я без ложной скромности, — это я». Он засомневался, я стою на своем. Два месяца усердствовал. Он хвалил, не рисуясь. А много ли мне надо? Мне и похвала в радость.

«Сколько же сэкономил хитроумный Дядя на этой стеночке?» — подумал Ракитин.

Николай Петрович ритмично поднимал и опускал кетмень. Ссохшаяся серая почва распадалась на комки. Из щелей, из нор выползали мокрицы и многоножки, потревоженные бедственным для них смещением почвы. И жуки какие-то выползали медлительные, черные. Они пожирали помидорную рассаду, оставляя от нее крошечные пенечки. И пауки тонконогие разбегались в разные стороны. А божьи коровки спокойно сидели на листьях, не реагируя на тяжелые удары кетменя. Ракитин пригребал разрыхленную почву к помидорному или баклажанному кусту, увешенному плодами, и подступал к следующему. В нем пробудился земледелец. «Гены предков», — подумал он, удивляясь этому неожиданному и сильному влечению. Гены предков звали сажать и взращивать. Гены предков подчеркивали единение всего живого в бесконечной спирали жизни. Катя, он чувствовал, тоже была неравнодушна к этому обильно плодоносящему земельному участку, который стал их дачей.