Чтение онлайн

Вторым типом миграции был массовый исход племен, возглавляемых хорошо организованной армией воинов. Во время этой волны многие тысячи людей двигались одновременно огромными колоннами и медленно, миля за милей, шаг за шагом, продвигались в Иран. Их разведчики и воины расчищали путь от любого вражеского сопротивления. Большинство людей шли пешком, неся на спине узелки; они вели мулов и ослов, нагруженных всем необходимым для обустройства дома. Верблюды несли палатки и ковры, которые должны были обеспечить ночлег, а огромные повозки, запряженные мощными, неуклюжими длиннорогими волами, были доверху нагружены провизией, бронзовыми котлами и деревянными сундуками. На них сидели дети, еще не умеющие ходить, радуясь возможности прокатиться и вздремнуть. Детям постарше было поручено пасти животных – коз, овец и крупный рогатый скот, а также молодых жеребят – и держать их на безопасном расстоянии от многих опасностей путешествия: оврагов, камнепадов и рек, а также львов, леопардов, лис и волков, которые часто встречались по всей Евразии и Ирану.

Повсюду раздавались звяканье, звон и перелив бронзовых колокольчиков, привязанных к шеям животных, создавая живую пасторальную симфонию. С пастушьими обязанностями детям помогали собаки – высокие мускулистые мастифы, чьи клички «Изгоняющий зло», «Ловец врагов», «Не думай, кусай!», «Злее своего недруга!» или «Громок его лай!» противоречили тому, как собаки вели себя с детьми – они были мягкими, игривыми и милыми.

Наконец, последняя фаза миграции характеризовалась массовыми передвижениями конных кочевников. Многие тысячи всадников и их скакунов, с грохотом проносящихся по местности, были, должно быть, впечатляющим зрелищем. Эти народы жили в седле. Они не строили зданий и не нуждались в них, поскольку всю свою жизнь проводили верхом. Само собой, протоиранцы могли быть воинственными – не стоит воображать их мирными пастухами, живущими в гармонии с природой. Степные всадники, вторгшиеся в Иран, были свирепы. Их племена и кланы жестоко конфликтовали и постоянно воевали, особенно когда засуха или снегопад уничтожали пастбища и убивали домашний скот, превращая в необходимость набеги на стада других племен.

«Авеста» предоставляет нам богатый словарь наименований боевых приемов и оружия: мы знаем, как называли армию («спада»), боевую линию («расман»), лучников («танвани»), тетивы для луков, сделанные из кишок газели («джия»), колчаны на тридцать стрел («акана»), пращи («фрадахшана»), камни для пращи («асан фрадахшана»), а также шлемы («саравара»), пояса («камара»), седла для лошадей («упари-спата»), хлысты для лошадей («аштра») и быстрые боевые кони («арвант»). Именно мастерство управления лошадью и способность благодаря использованию бронзовых удил формировать кавалерийские подразделения без громоздких колесниц позволяли протоиранцам быстро передвигаться и захватывать новые территории.

Евразийские конные кочевники и их персидские потомки были мастерами стрельбы из лука верхом на лошади. Их основная техника состояла в том, чтобы выпустить залп стрел, мчась галопом с головокружительной скоростью прямо на врага, и в последний момент сделать разворот, продолжая выпускать стрелы обратно поверх крупов своих лошадей, пока они уносились прочь. Только наездник с большим опытом и знанием психологии лошадей мог применять такую стратегию, особенно когда этот замечательный прием осуществлялся без седла или стремян. Используя только поводья и силу своих бедер, обхватывающих лошадь, хороший всадник мог контролировать движение лошади и даже выпустить одновременно несколько стрел, летящих во врага по единой траектории и с предельной точностью. Этот выстрел, впоследствии названный парфянским, стал возможен благодаря использованию небольшого универсального композитного лука. Такой лук стал технологическим прорывом, представляя собой компактную машину для убийства. Он произвел революцию в кавалерийской войне и сыграл немалую роль в захвате Ирана евразийцами и в последующем создании Персидской империи.

Военную знать отличало владение лошадьми. Как очевидный символ статуса и богатства лошади были тесно связаны с идеологией племени и образом идеального воина. О важности лошадей среди знати особенно ярко свидетельствует тот факт, что многие дворяне носили имена, включающие древнеперсидское слово, означающее лошадь, «аспа»: к примеру, Виштаспа («владеющий скаковыми лошадьми»), Сатаспа («имеющий сотни лошадей») и Аспабара («рожденный лошадью»).

Взяв курс на восток, на земли вдоль реки Амударьи, некоторые из всадников-мигрантов поселились в оазисах этой холмистой страны – они стали теми, кто на древнеперсидском языке именовался «бактриш» («бактрийцы») и «сугуда» («согдийцы»).

Другие откочевали дальше на юг, огибая горы и холмы местности, где сегодня проходит граница между Ираном и Афганистаном. Это были харахуватиш (арахосийцы), харайва (арейцы) и зранка (дрангианцы). Последняя группа народов вступила на само Иранское нагорье. На северо-востоке свои поселения основали партава (парфяне), к северу, близ гор Эльбурс, – мада (мидяне), и в пределах западных гор Загрос – парса (персы).

Конечно, Иранское нагорье было заселено задолго до того, как туда проникли евразийские племена. За 10 000 лет до н. э. в Иране уже жили люди. К 6000 г. до н. э. они создали успешные сельскохозяйственные общины и небольшие поселки, которые превратились в хорошо защищенные города-крепости, типичные для ближневосточных поселений в Месопотамии. В зеленых речных долинах Загроса проживали касситы, низовья Загроса недалеко от Суз контролировали уксии, в юго-восточном Курдистане жили луллубеи, сам высокий заснеженный хребет Загрос населяли гутии, северо-восточный Курдистан – маннеи, скалистые северные отроги Загроса близ озера Урмия – хурриты.

Наиболее важным и влиятельным из оседлых народов нагорья были эламиты, которые жили на обширных плоских равнинах юго-запада Ирана. Эламиты были выдающимся и почитаемым народом. Они населяли район Нижнего Загроса с 3000-х гг. до н. э., что превратило их в один из самых долгоживущих и значимых в культурном отношении народов Месопотамии. У них был собственный язык, и они использовали собственную форму клинописи, хотя, что любопытно, эламский язык не имел в Месопотамии родственников. Наши знания эламской лексики и грамматики не слишком глубоки, и во многих отношениях Элам – это месопотамская цивилизация, которая все еще ожидает своего открытия.

Эламиты были превосходными строителями. Недалеко от великой столицы Элама, города Сузы, обнесенном стенами, (современный Шуш на ирано-иракской границе), находится главное чудо их архитектуры: великолепный зиккурат, ступенчатая пирамида высотой 53 метра, в составе храмового комплекса Чога-Занбиль (Дур-Унташ, или «город Унташа» по-эламски), датируемого 1250 г. до н. э.

Именно здесь в многочисленных святилищах поклонялись богам эламского пантеона. Расположенный среди заповедных рощ со священными деревьями, комплекс включал в себя царский квартал, где были впоследствии найдены при раскопках три монументальных дворца. Сам зиккурат считался земной обителью Иншушинака, бога Суз, очень почитаемого эламским царем Унташ-Напиришей, чьим творением и был Чога-Занбиль. Сегодня он является наиболее хорошо сохранившимся из существующих зиккуратов, памятником эламской самобытности и политического могущества.

На протяжении всей своей истории эламиты яростно боролись за самостоятельность. Они были свидетелями многих агрессивных вторжений вавилонян и ассирийцев, но временами сами правили большей частью плодородного полумесяца [3] , изводя Вавилонию набегами и партизанскими вылазками. Элам отказался подчиниться власти последнего великого ассирийского правителя Ашшурбанипала, в результате чего город Сузы был превращен в руины. С падением Ассирии в 612 г. до н. э. эламская культура пережила возрождение, и Сузы были заботливо перестроены при помощи глазурованного кирпича. Элам играл важную роль в истории и культуре Месопотамии. Он представлял собой центр месопотамской мысли и идентичности, стремясь при этом к самобытности и независимости.

Коренные народы Ирана, ведущие оседлый образ жизни, встретили ранних евразийских кочевников с необычайным спокойствием, и, по большому счету, две группы населения выстроили гармоничное взаимодействие. Вскоре стало очевидно, что кочевой образ жизни имеет свои преимущества перед бытом городских жителей. Передвижное богатство – драгоценные стада домашнего скота, о которых кочевники заботились не покладая рук, – при угрозе нападения можно было быстро собрать и перевезти в другое место. Земледельцы во время войн лишались своего урожая, а горожане сталкивались с жестокими осадами, неизбежным разрушением стен, разграблением имущества и человеческими потерями.

В мирное время кочевники обменивали шерсть и мясо на зерно и овощи, но в отсутствие урожая они могли прожить на своих мясных и молочных продуктах, а в обмен на продовольствие вынуждали земледельцев и жителей городов предоставлять им другие желанные товары, такие как золото, железо, благовония, специи, лазурит, бирюзу и даже женщин. Пользуясь этим преимуществом, кочевники занимались прибыльным рэкетом, который быстро превратился в своеобразную систему взимания дани.

Самыми успешными из евразийских народов, поселившихся на Иранском нагорье, оказались мидяне и персы. В народном воображении эти иранские народы часто объединяются в один, как если бы они были во всех отношениях единым целым. Однако это не так. Несмотря на общность генов и множества культурных норм и ценностей, и мидяне, и персы имели свою идентичность. Они действовали в радикально различных геополитических контекстах, что привело к формированию двух совершенно разных менталитетов. Чтобы понять, каким образом развивалось самосознание мидян и персов, нам необходимо изучить историю становления главных действующих лиц древнеиранской цивилизации и выяснить, как переплелись пути этих народов.