Персональное чудовище
Шрифт:
Затем отшвырнул Соню так, что она отлетела на пол, ударившись плечом об ножку стола.
Елагин вынул из кармана платок и попытался стереть кровь с лица. Затем плюнул на эту затею и вытащил из портфеля конверт. Бросил его на пол.
— Тут десять штук баксов. И не набивай себе цену, это максимум, чего ты стоишь, — говорил он, собирая бумаги со стола и складывая их в портфель. — Это тебе на билет. В любой конец мира. Дима будет занят завтра, уж я об этом позабочусь, так что форы у тебя до завтрашнего вечера, чтобы исчезнуть из страны. Не разочаруй меня, Софья. И помни, какими картами я могу пойти, — проговорил он, взмахнув портфелем.
С этими словами Вилорий Борисович вышел из комнаты и закрыл за собой дверь.
А Соня, прижимая окровавленную ноющую руку к груди, съежилась на полу, пока слезы катились из глаз, смешиваясь с кровью, и стекали по бледным щекам.
Глава 22
«Прилетит вдруг волшебник, в голубом вертолёте», тускло звучало в опустошенном мозгу Соньки, пока она влажной тряпкой вытирала кровь с пола.
Ладонь, которую она перевязала бинтом, ныла и пульсировала. Но эта боль была несравнима с той агонией, в которой находилась душа Сони.
Елагин ушел несколько часов назад, а Соне казалось, что какая-то часть его мрачного присутствия осталась в комнате. Темным монстром она летала из угла в угол, доставая до Сони скользкими щупальцами, заставляя ее вздрагивать каждый раз, когда за дверью слышалось шорканье шагов, хлопанье соседней двери, либо громкие голоса за окном.
Соня откинула со лба прилипшие волосы, встала с четверенек и прошла в тесную ванну. Сполоснула под проточной водой тряпку одной рукой, и мутная кроваво — серая вода спиралью исчезала в сливе. Соня смотрела на эти мутные струи, что затягивали и закручивали воду в темную дыру, и ей казалось, что точно так же все ее чувства и ощущения собираются в воронку и поглощаются черной дырой, что высасывает из нее все светлые воспоминания.
Слез не было.
Да и откуда им взяться, если после ухода Елагина Соня еще несколько часов лежала на полу, не в силах подняться, не в силах остановить перехватывающих горло рыдании, не в силах обдумать все, что произошло за те полчаса, что отец Алёны пробыл в ее комнате.
Да и откуда взяться слезам, если после непрекращающейся истерики пришло глухое отчаяние, что разрывало сердце на лохмотья. Набрасывалось острыми клыками, и разгрызало душу на мелкие части, заставляя Соню с тонким скулежом сворачиваться в клубок, прижимая в груди раненную руку.
Да и откуда взяться слезам, когда Соня уже израсходовала все силы на принятие решения.
Решение — серьёзное и молчаливое, пришло к ней степенным шагом, село рядом, приладило волосы растрепанные ледяными пальцами, остудило хладным касанием горящее и дрожащее тело, принесло глухое и тупое безразличие. Решение, что тяжелым неподъемным ожерельем обхватило ее шею, душило и перехватывало вдох, терзало нежную кожу и до костей прожигало плоть, заставляя Соню взвывать от отчаяния. Это самое решение принесло в подарочной коробке, перевязанной алым бантом, самый щедрый дар — боль. Отчаянную, судорожную, раздирающую боль, от которой израненное, не верящее в ужас происходящего, сердце билось теперь медленной пульсацией, слабыми толчками разгоняя леденеющую в венах кровь.
Соня равнодушно подумала о том, что поранила левую руку, а правой рукой можно более или менее сносно выжать тряпку, и выкинуть ее в мусорное ведро. Правой рукой можно собрать разбросанные по квартире вещи. Удалить все признаки пребывания Елагина в этой комнате. Этой самой рукой можно вырвать из середины тетради двойной лист бумаги и начать писать.
Писать букву за буквой, вжимая ручку до упора, и стараться, чтобы соленые горячие слезы не заляпали чистый лист и не оставили грязных клякс, размазывая чернила в мутные разводы.
Переписывать пришлось четыре раза.
И вот перед остекленевшим взором Сони в ровные непреклонные строки встали слова, которые огнем выжжены на сердце. И каждая закорючка и петелька пульсирует в сознании и в усталом мозгу, вонзается острыми запятыми, а расставленными точками дробит и прошивает ноющую грудь пулями ледяными.
Взгляд Сони еще раз прошелся по строчкам, и тупое удовлетворение охватило внутреннего педагога, когда не обнаружила ни одной ошибки в словах, все склонения и падежи применены правильно, знаки препинания расставлены там, где нужно, и ни одна описка не нарушает орфографически грамотно составленного текста. Хотя, важно ли это сейчас? И будет ли важно это для того, кто будет читать эти строки, в то время, когда Соня будет за тысячами километров отсюда?
Соня старалась не думать. Не думать о том самом, по кому стенало и выло сердце. Старалась обмануть боль, ласковыми словами нашёптывая обещания, уговаривая, чтобы пришла позже, когда Соня будет далеко. Лишь бы только эта боль дала возможность Соне сделать все необходимое максимально трезво и собранно. Ведь даже сейчас ручка дрожит в ослабевших бледных пальцах, а пальцы второй руки непроизвольно сжимаются в желании смять, разорвать, уничтожить бумагу, которая причинит ту же боль, что испытывает Соня сейчас, самому дорогому и любимому человеку.
Соня старалась не представлять, как окаменеют черты родного лица, как вспыхнет горючей лавой золотистые глаза, как сомнут эту бумагу сильные твердые пальцы, как соберутся эти пальцы в огромный кулак, который с сокрушительной яростью обрушится на всякого, кто окажется рядом в этот момент.
Но как ей не думать, когда…
Сумки были собраны и ждали свою хозяйку у порога. Всего-то две сумки, которые вместили в себя нехитрые пожитки. Соня оглядела комнату и присела на стул. На часах было три ночи, но город за окном все еще не спал. Да он никогда не спал, гудя и галдя всеми звуками и голосами двадцать четыре часа в сутки. Соня любила просыпаться среди ночи, чтобы прислушиваться к кипящей за окнами жизни, и уснуть дальше под мерный гул автомобилей и голоса ночных прохожих.
Но сейчас Соня не могла терпеть это все. Этот город, воздух, окружение. Она зажала уши пальцами и зажмурила глаза, чтобы не слышать этот гудящий улей и не видеть ничего вокруг, потому что каждый звук, отзвук, эхо, отголосок, запах, движение, цвет — все напоминало лишь одного человека. О ком Соня не должна думать. Потому что боль успокоилась, лишь на время, притаилась на краю сердца, готовясь с истошным криком и со вскинутыми крыльями сорваться вниз и острыми когтями вцепиться в Соню, сдирая с нее шелуху и выворачивая внутренности острым наточенным клювом.
Еще немного, и боль начнет свой кровожадный полет…
А до этого Соня должна сделать все необходимое. Она переживает, перетерпит.
А если и нет?… Какая разница… Главное, чтобы Он и его родные были живы и невредимы.
Соня сидела, заткнув уши пальцами, поэтому не сразу услышала стука в дверь. Постучали сильнее, и Соня вскочила со стула. Сердце гулко и бешено билось о ребра, горло перехватило тугой удавкой, из-за которой Соня не пошевелилась, и боялась даже тихим дыханием нарушить неподвижность воздуха.