Чтение онлайн

Вадим не подходил, разговоров не заводил, но взглядом жёг и, по всему видно, злобился. Так Настя и думала, пока ввечеру не напоролась на взгляд его: в нем и тепло, и жалость, и вина. Последней более всего, вот то и подкосило кудрявую.

Три дня просидела в ложнице, держа в руках пяльцы и иглу. Делала два стежка, а потом надолго упиралась взглядом в бревенчатую стену и себя слушала. Ведь и беды не случилось, а горя добавилось. Опозорена, заперта в крепости, а хуже всего – к отцу Иллариону дороги более нет.

Настя слёз ждала, они, солёные, омывали душу, в беде пособляли, а их-то и не было. Будто высохло все и подернулось пеплом. Себя боярышня не разумела, но чуяла, что в омут попала, и до дна уж совсем близко.

К концу седмицы Настасья будто провалилась в долгий сон: руки сами по себе работу правили, ноги носили куда надобно, да хозяйку не спрашивали. Только ввечеру садилась боярышня на лавку в ложнице и, глядя в оконце, заставляла себя дышать.

В один такой вечер дверь в ложню распахнулась и на порог ступил боярин Вадим. Настасьино сердечко привычно трепыхнулось при виде него, а вот слов не отыскалось.

– Надо же, – выговаривал Норов. – Жива еще, не истаяла? Одни глазищи остались и кудри. Держи-ка, вдруг поможет, – с теми словами вытащил из-за пазухи котейку пушистого: глазки серенькие, шёрстка светленькая.

Положил Насте на коленки и ворчать принялся:

– Теперь весь кафтан в шерсти, – отряхнулся. – Уж прости, утешницы* не сыскал, но пряник сторговал. Ешь, не опасайся, постный. Завтра леденцов насыплю сколь захочешь, только чтоб съела все, проверю, – пряник протянул огромадный, а потом еще и орехов в руку вложил. – Настя, ты одно помни, жизнь недолгая, и всякий миг оборваться может. Так надо ли ее в тоске коротать? Из-за Лёшки своего печалишься? Или на меня злишься? – ответа ждал, да не дождался. – Ладно, молчи, коли охота.

Боярышня голову опустила, оглядела котейку маленького, что цеплялся за ее летник, выискивая тепла, посмотрела на орехи в ладошке и на пряник. Слова в горле застряли, да слезы на глаза навернулись.

– Что ж, донимать боле не стану, но утром, чтоб в гридне моей была. Не придешь, сам за косу притащу. Завтра ладьи первые пойдут, так ты на берег ступай с писарем, подмогой ему будешь. И не перечь мне, – пригрозил и ушел, хлопнув напоследок дверью.

Настя всхлипнула раз, другой и зарыдала едва не в голос. Котейка запищал жалобно, орехи просыпались, застучали по полу, пряник вывалился из руки да так и остался лежать на лавке.

– Ут-е-е-е-шн-и-и-ц-у-у-у... – рыдала. – Я же-е-е не-е дит-ё-ё...

Выговорила и разумела – дитё дитём. И с Алексеем опростоволосилась, и боярина сердиться заставила, и тётке хлопот добавила, а сама сидит в ложне, тоску свою глупую нянькает. С того и озлилась:

– Тебе поперечишь, – утирала слезы рукавом. – За косу таскать... Ведь невестой хотел назвать...

И снова рыдала, прижимая к груди теплого котейку, да долго, громко, едва не до икоты. К темени – вот чудо – унялась и уснула сладко, будто боль свою излила, отпустила.

А вот утро началось с сердитой тётки Ульяны, что влезла в ложницу и начала выговаривать Настасье:

– Чего удумала? Какие ладьи? Там, чай, иноверцы. Чего на них глядеть? Норов настрого указал, чтоб тебя пустила с писарем, а как пустить, коли на берегу ветер гуляет. А ты хворая, исхудавшая, – чесала Насте волосы, туго косу метала, накидывала на плечи расшитую душегрею. – Да где ж видано, чтоб боярышня писарем заделалась?

А Настасье любопытно стало, да так, что тоска унялась и будто муть перед глазами рассеялась. Терпела боярышня тёткину заботу, стояла смирно, а вот ножкой притоптывала от нетерпения. Насилу дождалась, пока Ульяна оправит поясок и пригладит кудряхи у висков:

– Тётенька, пойду я. Вечор боярин велел в гридню к нему идти, – Настя пошла к дверям. – Не хочу, чтоб дожидался.

– Ступай, – перекрестила. – Ты себя не замай, как устанешь, сразу домой иди. Зинку с тобой отправлю, чтоб приглядела.

Насте только и осталось, что вздохнуть и принять удушливую тёткину заботу, да то, что глаз с нее не спускала и будто козу на веревке водила. Но все ж радовалась Ульяниным хлопотам, зная, что та ее любит и тревожится о ней.

По сеням шла неторопко, раздумывая. А как иначе? Боялась Норова, а пуще всего того, как встретит? Вечор добрым был, а нынче не осердится ли? Не станет ли попрекать ее, глупую, что сбежать хотела? Подошла к дверям и одним глазком заглянула. Увидала боярина Вадима за столом, испугалась чего-то и отпрянула.

– Страшно тебе? – Голос Норова послышался. – Входи, не опасайся. Я девиц поутру не ем, вот разве что к вечеру.

Пришлось идти:

– Здрав будь, – поклонилась и голову опустила низко: стыд донимал.

– Я-то здрав, а ты? – голос боярина потеплел. – Если так дальше пойдет, тебе к поясу надобно камень потяжелее привязать, инако унесет ветром. Где потом искать?

Настя головы не подняла, но почуяла, что Норов смотрит горячо и неотрывно. Не хотела боярышня наново его печалить и себе тоски добавлять, потому и в глаза не глядела. А миг спустя, вздохнула легче: в гридню влез писарь, чихнул и принялся жаловаться на болячки.

От автора:

Утешница – тряпичная кукла для детей. Считалось, что она могла унять детские горести.

– Никеша, боярышню не замай, – шептал Норов, пока шли к реке. – Углядишь, что озябла иль устала, домой ее гони.

– Да что ж я, изувер? – Никеша поторапливался, семенил за боярином, оглядываясь на Настасью и Зинку, что топотала позади всех по извилистой тропе с пригорка.

– Не изувер, – согласился Вадим. – Ты похлеще будешь. Дай догадаюсь, сей миг усядешься на тюк и только тебя и видели. Прикажешь боярышне скакать? Товар считать и мыт накидывать? Никешка, увижу, ухи отрежу.

– Тьфу, заноза ты, Вадька, – ругался писарь. – Куда ей скакать-то? Одни волоса и остались. И как так девка истаяла? Ты ли, что ли постарался? Запугал красавицу нашу, насел и маешь.

Вадим смолчал, слов не сыскал. А и что ответить, если он и есть изувер? Прилип к девице смолой, запугал, еще и руки распускал, как подлеток нещупаный.

Шел Норов, вздыхал, оглядывался на Настю. Та послушно шагала за писарем, смотрела по сторонам и брови изгибала. Вадим не разумел, чему удивляется. Простору, непривычному после тесноты крепости, или зелени, что густо наросла за последние дни на деревах. Но рад был уже тому, что бледности на щеках поубавилось, румянец слабый наполз на дорогое лицо, украсил и ободрил.

– Дедушка, – Настасьин голосок долетел до Вадима, – а что делать надобно?

– Да ты не трепыхайся, дело простое, – писарь оживился и поравнялся с боярышней. – С ладей товар носить стану на подводы. Так надо счесть сколь. С бочки деньга, с тюка – половинка. Это мыт за проход по Норовским землям. Все записать, а ладейщикам берёсту с боярской прикладной*. Колотушку* я прихватил.

– А сколь ладей? – Настя семенила рядом с писарем, торопилась. – А прикладная какая? А колотушка большая? А кто приплывет? Деда, а где ждать станем?