Чтение онлайн

Гловера) не полагалось показываться на улице с мечом или

кинжалом у пояса – это почитали своим исключительным

правом «джекмены», то есть воины-прислужники знатных

господ. В свободное от работы время он сопровождал хо-

зяина в качестве слуги или телохранителя, но нетрудно

было заметить по его ревностному вниманию к дочери

хозяина, что он охотней оказал бы добрую услугу Кэтрин

Гловер, чем ее отцу. Впрочем, юноше так и не пришлось

показать свое усердие: общее всем чувство уважения по-

буждало прохожих почтительно уступать дорогу отцу и

дочери.

Но вот чаще замелькали в толпе стальные шлемы, бе-

реты и перья сквайров, лучников и конных латников, но-

сители этих воинских знаков отличия вели себя куда гру-

бее, чем горожане. Не раз, когда такая особа нечаянно или,

может быть, в кичливом сознании своего превосходства на

ходу оттесняла Саймона от стены, молодой провожатый

6 Нечто вроде мантильи, какую носят во Фландрии.

перчаточника сразу вызывающе мерил невежу взглядом,

как будто рвался доказать на деле свою пламенную го-

товность услужить госпоже. И каждый раз Конахара – так

звали юношу – одергивал его хозяин, давая понять, что

нечего ему лезть в драку, пока не приказали.

– Глупый мальчишка! – сказал он. – Или ты мало пожил

в моем доме? Неужели ты до сих пор не усвоил, что удар

порождает ссору… что клинок режет шкуру так же быстро,

как игла прокалывает замшу… и что я люблю мир, хотя

никогда не боялся войны, и мне неважно, пройдем мы с

дочерью ближе к стене или подальше, лишь бы идти нам

тихо и мирно?

В свое оправдание Конахар заявил, что ему дорога

честь его хозяина. Но этим он ничуть не успокоил старика.

– Что нам честь? – сказал Саймон Гловер. – Если хо-

чешь остаться у меня на службе, думай о честности, а о

чести пусть хлопочут хвастливые дураки, которые носят

сталь на пятках и железо на плечах. Если тебе охота ще-

голять таким убором – милости просим, но не в моем доме

и не при мне.

Конахара эта отповедь не утихомирила, а только пуще

распалила, но поданный молодою хозяйкой знак – если и

впрямь можно было так истолковать чуть поднятый ею

мизинец – подействовал сильнее, чем сердитый укор хо-

зяина: юноша сразу утратил воинственный вид, казав-

шийся для него естественным, и превратился в простого

слугу миролюбивого горожанина.

Между тем их небольшую группу догнал худощавый

молодой человек, закутанный в плащ, которым он прикрыл

или затенил часть лица, как нередко делали в ту пору ка-

валеры, когда хотели остаться неузнанными или пускались

в поиски приключений. Словом, всем своим видом он как

бы говорил окружающим: «Сейчас я не желаю, чтобы меня

узнавали или обращались ко мне так, точно понимают, кто

я. Но я ни перед кем не должен держать ответ, а потому

свое инкогнито я храню лишь для видимости, и меня не

беспокоит, разгадали вы его или нет». Он поравнялся с

Кэтрин, державшей под руку отца, и, замедлив шаг, пошел

рядом с нею с правой стороны, как бы присоединяясь к их

компании.

– Доброго вечера вам, хозяин.

– «Благодарю, ваша милость, пожелаю того же и вам…

Но разрешите попросить вас пройти мимо… Мы идем

слишком медленно для вашей светлости… и наше обще-

ство слишком низко для сына вашего отца.

– Сын моего отца лучше может об этом судить, поч-

тенный! Мне нужно потолковать кое о чем с вами и с моей

прекрасной святой Екатериной – самой прелестной и самой

упрямой святой, какая числится в святцах.

– Почтительно напомню вам, милорд, – сказал старый

мастер, – что нынче канун Валентинова дня, когда о делах

толковать не годится. Пожалуйста, передайте мне через

своих людей пожелания вашей милости, и я во всякое

время готов вам услужить.

– Сейчас самое подходящее время, – сказал настойчи-

вый юноша, которому его высокое звание позволяло, как

видно, ни с кем не церемониться. – Я хочу знать, готов ли

тот камзол из буйволовой кожи, который я заказал на

днях… А от вас, любезная Кэтрин, – тут он понизил голос

до шепота, – я хочу услышать, потрудились ли над ним, как

вы мне обещали, ваши нежные пальчики. Но к чему

спрашивать? Ведь бедное мое сердце чувствовало укол

каждый раз, когда вы делали стежок, расшивая шелком

одежду, которая будет покрывать мою грудь. Предатель-

ница, как ты ответишь за то, что подвергла пытке сердце,

полюбившее тебя так горячо?

– Милорд, – сказала Кэтрин, – я вас убедительно прошу

не продолжать эти безумные речи, вам не подобает их го-

ворить, а мне – слушать. Мы люди невысокого звания, но

честного обычая, а присутствие отца должно бы защитить

девушку от такого обращения – даже со стороны вашей

светлости.

Она проговорила это так тихо, что ни отец, ни Конахар

не могли разобрать ее слова.

– Хорошо, мой тиран, – ответил настойчивый искатель,

– я не стану вам больше докучать, только позвольте мне

увидеть вас в вашем окне завтра на рассвете, едва лишь

солнце выглянет из-за восточного холма, – дайте мне право

быть этот год вашим Валентином.

– Ни к чему это, милорд. Отец совсем недавно говорил

мне, что ястреб (а орел тем более) никогда не возьмет себе в

подруги скромную коноплянку. Подарите своим внима-