Чтение онлайн

Переночевав в районе Бораун, Мнишек, Горшовиц, Первая дивизия тронулась в дальнейший путь с целью выйти на территорию, занятую американскими войсками… По радио было объявлено о капитуляции Германии. Война была закончена, но мир еще не наступил, бои местного характера продолжались… Во многих местах еще существовали очаги сопротивления немецких войск. В лесах и горах отсиживались СС-цы, не желая сдаваться, продолжая свое бессмысленное, безрассудное сопротивление. Упорство этих немецких войск доходило до фанатизма. Поразительной была сила дисциплины и самоотверженное выполнение воинского долга — подчинение приказу!

По пути движения, части её головного походного охранения, иногда обстреливались немецкими заслонами. Головное охранение разворачивалось в боевые порядки, но немцы не ввязывались в бой, поспешно снимались с позиций и уходили… В этих местах ещё не было ни американских, ни советских войск.

При прохождении дивизии через город местные жители сообщили о том, что накануне чешские коммунистические партизаны захватили каких-то трёх власовских генералов и держат их в своём штабе, который находится в этом же городе. Через город проходил первый полк дивизии. Командир полка, подполковник Архипов, получив сведения о пленении власовских генералов, немедленно окружил партизанский штаб и потребовал выдачи захваченных генералов. Партизаны ответили, что генералов у них нет. Обыск, произведённый во всем доме, обнаружил несколько человек солдат и унтер-офицеров из группы охраны начальника штаба Освободительной Армии, генерал-майора Трухина. Они сообщили, что чехами были захвачены генерал-майор Трухин, генерал-майор Боярский и генерал-майор Шаповалов с небольшой группой охраны в то время, когда они ехали на автомобилях в Первую дивизию. Куда делись генералы, тогда установить так и не удалось. Только позднее выяснилось, что генерал Боярский и генерал Шаповалов были убиты партизанами, в то время когда они пытались оказать сопротивление, а генерал Трухин был передан советским войскам и впоследствии отправлен в Москву. [7]

Поздно вечером 9-го мая всё ещё на территории Чехословакии, дивизия пришла в район Розенгал, Боильшиц, Классойовиц, в 30-ти километрах юго-западнее Пршибрам. Танковые части 3-й американской армии находились уже в этом районе, но дивизия ещё не встречалась с ними. Штаб дивизии расположился в деревне Хвождианы.

С утра 10-го мая в расположении полков стали появляться американские танки. Американские офицеры требовали сдать оружие и отвести полки в указанные ими районы, где ожидать новых распоряжений. Командиры полков категорически отказались выполнить распоряжение американцев и заявили, что они не станут выполнять никакие распоряжения, помимо своего командира дивизии. Американцы, не желая создавать конфликтов, уезжали, не вступая в споры. Полки же оставались на местах, ожидая дальнейших событий в полной боевой готовности. После этого все вопросы стали разрешаться через штаб дивизии. В тот же день генерал Буняченко получил приказ от американского генерала разоружиться. Пришлось подчиниться безоговорочно. Части дивизии сдали оружие 10 и 11 мая. В полках разрешено было оставить по десять винтовок на роту, а всем офицерам их личное оружие. Первая дивизия начала рушиться. Дальнейшая её судьба оставалась неизвестной.

К концу дня 11-го мая обезоруженные полки дивизии были стянуты в одно место, где расположились бивуаками, строго сохраняя свою организацию, поддерживая внутренний порядок, дисциплину и внешний вид воинских частей. Солдаты смотрели на своих командиров с полной надеждой и верой, вручив им свои судьбы. Дивизия считала себя интернированной и с доверием относилась к американскому командованию. Все верили, что американцы не предъявят власовцам незаслуженных обвинений и, что они получат, если не признание и поддержку, то, во всяком случае, право убежища и защиту.

Генерал Власов 11 мая приехал в американский штаб и был помещён в замок Льнарж, возле города Шлюссельбурга. В тот же день стало известно, что район, в котором была расположена дивизия, должен быть передан советским войскам, прибытие которых ожидалось буквально с часу на час.

Генерал Буняченко попытался связаться с американским командованием, чтобы добиться права перехода дивизии на американскую территорию, где и ожидать разрешения вопроса о судьбе дивизии. Попытка эта не увенчалась успехом. Дивизия должна была оставаться на месте, на нейтральной, вернее, ещё не занятой советскими войсками территории. Это взволновало людей — что же будет дальше? Появились признаки морального разложения, дисциплина падала, но вера в своих командиров ещё оставалась. Они оставались на своих местах, в своих подразделениях, со своими солдатами. Это действовало сдерживающе и ободряюще. Это поддерживало надежду, что переговоры с американцами приведут к благоприятному исходу, а, значит, и к выходу из создавшегося положения.

Во второй половине дня в расположении полков стали проникать советские офицеры-пропагандисты. Они всячески порочили имя генерала Власова, генералов и офицеров — власовцев, называя их немецкими агентами, фашистскими наймитами, изменниками Родины, предателями и врагами русского народа. В своих речах они говорили: — «Ваши командиры продались немцам и обманывали вас! А теперь они торгуются с американцами, чтобы ценою вашей жизни создать своё личное благополучие. Советское правительство не винит вас — простых солдат в ваших заблуждениях, в ваших ошибках, не винит раскаивающихся офицеров, вставших на путь измены под влиянием трусости, для спасения своей жизни в немецких лагерях смерти. Вас ждёт прощение… Вас ждёт Родина-мать, ваш нарой, ваши родные, близкие, друзья… На Родине вас ждет счастливая, радостная жизнь! Советская власть не мстит и милостиво плошает искренне раскаявшихся… Не слушайте ваших командиров, они продолжают обманывать вас и теперь, когда положение уже стало совершенно безнадёжным. Они запугивают вас клеветой на советскую власть, чтобы удержать вас в своих руках, не допустить возвращения на Родину. Переходите немедленно и вы убедитесь в правдивости наших слов и не раскаивайтесь в этом…»

Молча слушали власовцы несправедливые обвинения и упреки, направленные по адресу их командиров и самого генерала Власова, — того человека, чьё имя глубоко запало в сердца каждого из них на чужбине. Для них имя Власова было неразрывно связано со светлыми надеждами на освобождение России от коммунизма. Слушали власовцы нечестные заверения советских пропагандистов и не верили им… Все, что говорилось противоречило тому, что каждый власовец, будь то солдат, офицер или генерал, пережил на Родине, на самом себе, что видел собственными глазами. Переубедить таких людей пустыми словами, заверениями малограмотных наёмных пропагандистов было невозможно… Слушали и думали каждый по-своему… Что делать? — Поддаться-ли советской пропаганде, сделать вид, что веришь тому, что говорят, что обещают и отдаться на милость победителя? — Но всё равно не удастся миновать суровой расправы… Пойти на предательство своих соратников, тех, с которыми стоишь вот сейчас плечо к плечу, чтобы этим сыскать себе снисхождение? — Где взять столько лицемерия и подлости для этого? Затаив в душе бессильную обиду, уйти на Запад в неизвестность, в страну своих врагов, побеждённых другими, в чужой мир? — Но как, куда? Без языка, без средств для существования, без перспектив…. — Что будет дальше?

С быстротой, на которую способны только мысли, мелькало пережитое: — убогая, в потогонном труде жизнь на родине, в стране «победившего социализма»; массовые сталинские репрессии, тюрьмы, лагери; война, паническое бегство советских армий не желавших защищать ненавистный режим; позорное поражение и уничтожение целых армий силой немецкого оружия; плен со всеми ужасами, немецких лагерей, в которых сотнями тысяч гибли советские люди от истощения… Затем проблеск — Идея освободительной борьбы против коммунизма… Движение генерала Власова! Наконец, — Первая дивизия, обреченная немцами на бесцельную, никому ненужную, гибель… Её нелепые боевые действия и конфликт с немцами в целях сохранения людей; неоправданные надежды на американцев, безвыходность и отчаяние… И вот, — советские пропагандисты обещают всепрощение и счастливую радостную жизнь на горячо любимой Родине… Но суровый, не знающий снисхождения советский закон не отменен и остается в полной силе: — «Отход, без приказа с занятой позиции — расстрел! Сдача в плен — расстрел! Переход на сторону врага — расстрел! Неисполнение боевого приказа — расстрел! Нарушение присяги в бою — расстрел! Где же место милости обещаемой маленькими политическими пропагандистами? Для кого существует счастливая жизнь на осовеченной Родине? Что делать?

Выступления советских пропагандистов оказывали действие, совершенно обратное тому, какое они хотели вызвать. Сердце каждого власовца кипело возмущением от явной лжи, которой рассчитывали воздействовать на них… Однако, с советскими офицерами власовцы держались корректно, с выдержанностью и не проявляли против них никаких враждебных выпадов.

Советские пропагандисты обычно приезжали в сопровождении нескольких вооружённых солдат и делали свое дело. Но иногда в расположение полков дивизии случайно попадали отдельные советские офицеры, едущие и по другим делам. Таким образом, в одну из деревень, занятую власовцами, приехал советский майор. Он был без шофера и вёл машину сам. Группа власовских офицеров остановила его, окружила и стала приглашать зайти в дом, выпить, поговорить по душам, майор упорно отказывался, но тем настойчивее были приглашения. Наконец майор понял, что ему не удастся отделаться от своих гостеприимных соотечественников и что отказываться бесполезно. Чувствуя невозможность иначе убедить добродушную компанию, он с полной откровенностью сказал: — «Бросьте, ребята, не надо! Отпустите меня. С вами посидишь, а после неприятностей не оберёшься»… И, видимо, желая пошутить, со смехом добавил — «Вам то всё равно быть повешенными, а я ещё пожить хочу»…

Власовцев нисколько не обидела, да и не смутила эта горькая шутка столь похожая на правду. Они продолжали настаивать на своём, не давая уехать советскому майору. Чуть ли не силой они заставили его выйти из автомобиля и войти к ним в дом.

Гостя усадили за стол. Появилась водка, закуска, завязалась оживлённая беседа. Разговор сразу же начался на политические темы, разгорался спор. Власовцы с лёгкостью разбивали все доводы советского офицера, который по долгу службы должен был возражать и защищать коммунистическую систему в своей стране. Но постепенно, он из горячего соучастника спора превращался во всё более и более заинтересованного слушателя. Он всё чаще и чаще задавая вопросы, внимательно и с интересом выслушивал то, что говорили власовцы. В конце-концов, под влиянием выпитого, располагающего дружеского приёма и всего им услышанного, забыв об осторожности и благоразумии, он сказал:

— «Да, ребята, всё это верно, что вы говорите… Плохо только то, что связались вы в этом деле с фашистами…» На это власовцы дружно ответили широко распространенным в то время выражением: — «Нам бы хоть с самим чёртом, только бы против коммунизма!»…

Через два часа советский майор уехал. Он долго и тепло прощался со своими новыми случайными друзьями… Не поздоровилось бы этому майору, если бы там узнали об его откровенной беседе.

В тот же день, в один из полков на грузовом автомобиле приехал советский лейтенант в сопровождении четырёх вооружённых автоматами солдат. Вокруг него собралась большая толпа власовцев. Некоторые были вооружены винтовками. Взобравшись на крышу кабины грузовика, советский офицер начал произносить речь. Это было обычное, стандартное выступление всех приезжавших пропагандистов. Он заискивающе, лицемерно называл власовцев дорогими друзьями, братьями, соотечественниками, русскими людьми, ребятками и т. п. Он клеймил позорными и оскорбительными кличками генерала Власова и всех офицеров РОА. Он призвал к немедленному добровольному переходу на советскую сторону и к выдаче командиров.