Чтение онлайн

– Уже ложатся, и, пуще того, жизни себя лишают, – мрачно и дерзко добавил Аникита Репнин, бесстрашно сверкнув на царя глазами. – Ранее все больше рекруты желторотые в грех этот смертный впадали с жажды да с устали, ныне же и ветераны начали! Сего дни в моей дивизии артиллерийский премьер-майор Рожнов закололся. Ты ведаешь его, государь, за Полтаву его шпагой вызолоченной жаловал. Так он шпагу ту с матерной бранью изломал да обломком себя по горлу и чиркнул, по самой жиле. Покуда кровь из него вся не утекла, он тебя исступленно лаял, великий государь. На смерть-де ты нас в пустыню адову привел, и зверь-де ты лютый.

Петр слушал, низко опустив большую черноволосую голову и стиснув оплетенные взбухшими венами кулаки.

– Диспозицию желаю знать, Борис Петрович, – со сдержанной угрозой повторил он. Однако Шереметев, доведенный до крайнего раздражения зрелищем бессмысленной гибели войск, не сменил манеры.

– Нету диспозиции более, государь! – резко бросил он. – Какую диспозицию знать желаешь, ежели люди как мухи мрут, а кто не помер – едва тащатся? Лошадей пуще того теряем. Я в своей колонне только сегодня до тридцати повозок с провиантом и всяким воинским припасом бросил, чтоб пушки да зарядные ящики везти… Давеча ордер-де-баталия [23] авангардию [24] догнала, ты своими очами должен был видеть! Смешалось все… А потому что господа генералы фон Алларт и фон Денсберг, тобою туда поставленные, бросив дивизии свои, в обоз уехали, к шатрам тенистым да винам прохладным! И от казаков да черкасов [25] , что вперед тобою посланы, лишь вред войску великий. Они колодцы, какие находят, своим коням до дна вычерпывают, донесений же об обсервации никаких не шлют. А как изругаешь за негодяйство сие полковничишку которого, донского либо малороссийского, так он прямо в глаза тебе уйти грозится, и страха не имеет! Чуют казачки, что надобны они нам более, нежели мы им! Вояки они добрые, спору нет, но самоуправцы и бунтари лютые, кат [26] по ним плачет… Их воровским произволом до сего часа не имеем мы и точных известий о неприятеле, бредем, как в тумане! Вот, Петр Павлыч своими посольскими хитростями доносит о войске султанском более, чем казаки да авангардии наши…

Шереметев едва заметным движением плеча подтолкнул вперед подканцлера Шафирова, словно перекладывая на него бремя ответа перед грозным царем. Шафиров тем не менее не смутился.

– Великий государь, то, что ведаю я, не заменит диспозиции воинской, – негромко, но крайне убедительно заговорил он. – Я докладывал Вашему Величеству, что прибегали людишки от болгар с тайным письмом, извещали, что визирь Балтаджи Мехмет-паша собрал во Фракии войска до ста двадцати тысяч, да пушек более четырехсот, да огромный обоз. Ныне же от молдавского господаря Димитрия Кантемира доносят, что перешел визирь со всей силой своей из Добруджи в Молдавию и идет весьма спешно. И что-де на сикурс [27] ему выступил из Крыма хан со своей конницей. Но где да как идут – неведомо, ибо сей Кантемир, хоть и собрался с войском нам в помощь, великий страх от султанской мощи имеет. Сидит он в Яссах-городе за крепкими стенами, остерегаясь посылать обсервационные партии в поле. В поле же свободно рыщут османы и хан…

– Весьма возможно, что султанское войско и, наипаче, хан со всей поспешностью идут отсечь нас от Прута, – сдержанно подал голос молчавший до сих пор Вейде. – Тогда они могут всей силой ударить на защищающую нас с юга колонну генерал-фельдмаршала Шереметева, коему одному агаряне [28] легко нанесут конфузию.

– Так-то и легко, Адам Адамыч? – захорохорился старый фельдмаршал. – Немец ты, не в обиду тебе, хоть на Москве жизнь прожил, коли так думаешь! Старого пса и волку с хвоста не ухватить!

Однако особой уверенности в голосе Бориса Петровича не прозвучало. Русские генералы дружно понурили головы и стали, вероятно, строить в своем воображении картины последней отчаянной обороны. Петр Алексеевич резко тряхнул головой, откидывая со лба пряди слипшихся от пота жестких волос. Глаза его дивно сверкнули то ли отраженным светом факелов, то ли неким сверхъестественным внутренним огнем. Он возвысил голос, и, казалось, языки пламени заколебались от звуков царской речи:

– Господа совет, ведаю великие нужды и муки войск наших. Правда сие, воды нет, фуражу коням нет, обсервации нет! Но есть воля моя! Трубить поход немедля, минуты не мешкая! Поднимать полки с бивуака! Выступаем на Прут! День и ночь пойдем, и лагеря до самых Ясс более не разбивать! Вперед, други мои!!!

Страшен был смысл государевой воли, но Екатерина, измученная и обескровленная, как и вся армия, невольно залюбовалась мощью и величием Петра. Нечто подобное крылатой богине победы, почитавшейся некогда стародавними греками, вдруг поднялось в душе ее, наполняя утомленные члены обманным чувством силы… Она поднялась со своего жесткого одра и, подойдя к державному супругу, преданно положила на его твердое плечо свою маленькую ручку.

Однако в кучке военачальников не произошло ровно никаких перемен. Все так же переступал, разминая подагрические ноги, Шереметев. Все так же меланхолично жевал травинку Репнин. Вейде держался сухо и прямо, но как-то безжизненно. А дородный подканцлер Шафиров подчеркнуто усердно изучал карту, будто главным в его жизни в эту минуту была тонкая синяя лента, означавшая реку Прут.

Петр обвел соратников горящими глазами, и Екатерина почувствовала, как в недрах его груди, словно в огнедышащем вулкане, закипает лавина всесокрушающей ярости.

– Сие воля моя, господа совет! – повторил царь внешне спокойно, но его щека вдруг нервически задергалась: верный признак приближения бури. Екатерине вдруг стало до тошноты страшно. Ранее она умела обуздывать приступы царского гнева, своими нежными руками и умиротворяющими словами гасить этот разрушительный пожар. Ныне у нее было слишком мало сил. И кого погребет под собой раскаленная, слепая лава ярости Петра Алексеевича, ведал, наверное, один Господь – единый, кто имел над всеми этими людьми вокруг волю, большую государевой… «А может, вовсе и не большую?» – отвратительной ледяной змейкой скользнула мысль. Екатерине захотелось закрыть лицо руками, убежать, броситься на траву, чтобы не видеть неизбежного…

– Великий государь, на Москве ты волен над нами в жизни и в смерти, – вдруг спокойно заговорил старик Шереметев, и почудилось, будто на пути испепеляющей лавины встала каменная стена. – Однако в сем диком поле над всеми нами – лишь воля Божья и покров Пресвятой Богородицы.

– И святое Провидение! – глубокомысленно, но не совсем уместно заметил лютеранин Вейде.

А Репнин, потемнев лицом, вдруг решительно шагнул вперед и молвил без обиняков:

– Как совет решит, так и будет, великий государь! Внемли воле мужей в совете!!

Шафиров продолжал водить по карте толстым пальцем, уснащенным крупным бриллиантом, однако было очевидно, что он не имеет ничего против этих крамольных слов. Петр оглядел угрюмые лица своих сподвижников скорее с изумлением, чем с гневом.

– Так говорите же, господа совет! – с оттенком жестокой иронии в голосе произнес он.

– Ретираду надобно трубить со светом! – сказал за всех Шереметев. Он склонился над картой, потеснив Шафирова, и указал туда черным концом своей палки:

– Сие, Петр Алексеич, малая речка Реут, мы ее давеча перешли. В русле своем она в летнюю пору измельчала совсем, даже кони не напились, да и ты все вперед гнал… Верные же людишки из местных сказывают, что в истоке она куда полноводнее. Вот он, исток! Туда надобно немедля завернуть войска наши. За день дойдем, люди к воде как на крыльях полетят. Там, подле воды, встанем лагерем и окопаем его крепкими шанцами. Немедля за твердой охраной драгун станем слать обозы на Могилев-Подольский, к ляхам, дабы в фортеции сей утвердить великие магазины провизии, фуражу и прочего воинского припаса… Оттуда учиним обсервацию за неприятелем. Однако ж я и так полагать могу, что визирь с войском турецким за Прут не пойдут, в Молдавии останутся, хан же только для обозов страшен, а на лагерь набегать не дерзнет.

– К Кантемиру же надобно отписать, чтоб стоял в Яссах крепко, – вступил Шафиров. – Войска у него регулярного немного, но поселяне молдавские встали под его знамена. В поле от них толку мало, а за стенами, даст Бог, оборонятся! Окажется визирь меж двух огней – меж Яссами и нашим войском, хочет – не хочет, а силы свои разделит. Завязнет, время терять станет. Там, видя конфузию его, и валашский господарь Константин Брынковяну, по нашему разумению, подняться должен…