Чтение онлайн

• Жуковым не было принято никаких мер по усилению 43-й и 49-й армий при финальном встречном ударе и не были учтены их прошлые безуспешные действия с целью соединения с остатками окруженных частей 33-й армии. Более того, отсутствие элементарного контроля за ходом этих трагических событий со стороны комфронта привело к тому, что наступательные действия 43-й и 49-й армий были просто прекращены.

Ефремов, брошенный своим комфронта (коим был Жуков) на произвол судьбы, погиб.

Но остановимся. Этот перечень можно продолжать еще очень и очень долго. Однако любой здравомыслящий человек поймет, что такой убийственный набор явно целенаправленных «действий наоборот» дает все основания «договориться» (по Гарееву) до того, что версия устранения генерала М.Г. Ефремова абсолютно правомочна и имеет очевидную тенденцию опасного приближения к понятию «факт».

Удивляет оценка Гареевым деятельности работников Генерального штаба. Я не собираюсь уточнять причины их взаимной антипатии. Не мое дело. Но ставить под сомнение заключение Генштаба, как высшего «думающего» органа Вооруженных Сил, органа, признанного во всех цивилизованных странах мозгом армии, отвечающим за ее обороноспособность — это что-то новое.

Прослужив достаточно долго в Генштабе, с уверенностью могу утверждать, что, например, в Главном оперативном управлении (да и в других) собраны отличные специалисты.

Ссылка Гареева на «тысячи километров» удаления «не работает», так как при современных средствах связи для оперативного поступления докладов и информации удаление от фронта что на 20, что на 1020 км роли не играет. И вопрос стоит совсем не о «рассуждениях» как надо было действовать, а о грамотном анализе и разборе проведенных операций, дабы в первую очередь, определить очевидные недостатки, извлечь из этого необходимый урок и успеть своевременно сориентировать войска на основе этих выводов. К тому же для этого совсем не обязательно сидеть на передовом командном пункте полка или в стрелковой ячейке разведывательного дозора.

Например, одним из достоинств достаточно глубокого и поучительного анализа Ржевско-Вяземской операции, сделанного западным направлением Оперативного управления Генерального штаба КА в отчете «Операция 33 и 43 армий на Вяземском направлении (01-04.42 г.)», является очевидная его объективность. До этой работы Жуков не добрался, не имея в то время прямого влияния на Генштаб, так как еще не вступил в должность зам. Главковерха. А будь он в этой должности при проведении указанной операции, то легко можно себе представить, что от этой работы остались бы только «рога да копыта» (для этого достаточно вспомнить о судьбе подготовленного «анализа» событий на Халхин-Голе, о чем я уже писал). Все это не помешало Жукову после войны сделать удивительное утверждение о Ржевско-Вяземской операции: «Там, собственно говоря, и операции никакой не было» [131] .

Однако документальный анализ Ржевско-Вяземской операции сохранился в своей «первобытной свежести» и настолько четко отразил все грубейшие промахи Жукова, что Гареев ни одно из его положений даже не попытался оспорить.

Что касается намеков на какие-то «обстоятельства» при написании документов, то они, естественно, бывают, причем в коллективе Гареева их, возможно, было и больше, но в целом авторитет Генштаба достаточно высок и во всех странах является одним из надежных источников грамотного анализа.

А если не так, то куда же обращаться? Может быть в «Фонд Жукова» или к той группе историков, которые кроме штампования только хвалебных од, после зычного окрика «ведущего», уже ни о какой объективной оценке событий войны и не помышляют? Можно огульно обвинять нас, но попытки Гареева поколебать авторитет НКО (МО) и Генштаба неубедительны, неуместны и свидетельствуют об отсутствии у него элементарной скромности.

Вместе с тем «недовольство» Гареева Генеральным штабом, откуда исходила наиболее объективная оценка действий командующего фронтами, армиями и т.д., скорее всего можно объяснить традиционной его солидарностью с действиями Жукова — как правильными, так и ошибочными. Последний же, считавший свои решения всегда верными и не допускавший даже возможности какой-либо критики в свой адрес, испытывал определенный дискомфорт от присутствия «за спиной», хотя и не вмешивающихся в его действия высокообразованных специалистов Генштаба, но четко фиксирующих все жуковские промахи, имевшие порой тяжелые последствия.

Поэтому не случайно появился на свет более чем странный документ (другим командующим подобное в голову не приходило), не требующий каких-либо дополнительных комментариев.

Правда, Сталин, если я не ошибаюсь, со столь оригинальными доводами Жукова не согласился.

Предварительно обвинив нас в «самонадеянности», М. Гареев сделал смелый вывод, что о действиях войск могут писать (анализировать) только те, кто имеет опыт «в оперативно-стратегическом масштабе» (наверное имея ввиду в первую очередь себя и своих единомышленников), отбросив тем самым на обочину историографии практически всех исследователей войн как у нас, так и за рубежом, лишив их права объективно анализировать подобные события.

На фоне полного самодовольства, не утруждая себя доказательствами, Гареев сокрушает «ниспровергателей» очередным обвинением. Нам вменяется в вину утверждение о том, что от ввода в бой бронетанковой группы на Халхин-Голе (оценка, напоминаем не наша, а Генштаба и наркома обороны) до ввода в сражение 1-й гв. ТА на Зееловских высотах, жуковский «полководческий почерк один и тот же и его каллиграфические характеристики со временем практически не изменились». Мы исходили из того, что у Гареева и некоторых других авторов в описании боевой деятельности Жукова наметился очевидный перегиб: ряд его сражений разобран явно необъективно, недостатки исчезли, а серьезные неудачи замалчиваются или о них цедят сквозь зубы что-то непонятное. Но задача историка состоит не в том, чтобы «любой ценой» воспевать избранного героя (пытаясь «не расплескать» искусственно созданный образ), а объективно и всесторонне показать, опираясь на факты, все его успехи, достижения и, хочет этого или нет М. Гареев, неудачи как малые, так и большие.

В подходе М. Гареева к подобным явно необъективным оценкам отдельных моментов боевой деятельности Жукова четко просматривается стиль закаленных в идеологических битвах номенклатурных бойцов, призванных ваять образы непобедимых полководцев во главе с товарищем Сталиным. Последний и сам этим занимался, предоставив Жукову условия «наибольшего благоприятствования» при комплектовании подчиненных ему фронтов войсками, вовремя убирая его с «невыгодных» направлений, именно его назначая своим заместителем (вместо более грамотного в оперативном отношении К.К. Рокоссовского) и только ему предоставляя право «уточнять» или отменять указания Ставки (как это произошло, к сожалению, в ходе Берлинской операции).

И Жуков, будучи, как многие говорят, «Сталиным в армии», своему Главковерху служил верно, четко сформулировав свое кредо и подобрав для этого в оправдательном письме ЦК ВКП(б) в 1948 г. самое подходящее слово — ...«Я никогда не был плохим слугою (выделено мной — B.C.) партии, Родине и великому Сталину» [133] .

Но так как мы перед собой столь перегруженную заидеологизированными мифами задачу «ниспровергания» не ставили, то рассмотрю те действия Жукова, которые анализировались слишком однобоко или предавались замалчиванию. А без анализа хотя бы основных проведенных маршалом операций бессмысленно пытаться составить о нем (и о его способностях) очищенное от каких-либо эмоционально-конъюнктурных пристрастий совершенно объективное представление. И в этом нет ничего нового — это общепринятое правило, и мне не понятна попытка некоторых историков (в их числе Гареев бесспорный лидер) сделать для Жукова исключение.