Чтение онлайн

Учитывая, что расследование дела о бочке застряло намертво, а поездку от Нью-Йорка до Синг-Синга и обратно можно было уложить в один день, Маккласки решил отправить Петрозино на свидание с заключенным ди Приемо. У детектива со знанием итальянского было куда больше шансов разговорить сицилийца, чем у его простого американского коллеги.

Большой угрюмый массив исправительного учреждения Синг-Синг врезался в обрывистые берега Гудзона в том месте, где река с широким изгибом уносила свои воды на запад, прочь от Нью-Йорка. Тюрьма была целиком построена из серого мрамора, в изобилии имевшегося в этой местности: вызывавшие клаустрофобию стены, окружавшие весь комплекс, главный блок с крошечными камерами (в длину и в ширину), зал приведения в исполнение смертных приговоров и множество производственных помещений, в которых каждый день принимались за работу тысячи арестантов. Это было ужасное место для заключения: тесное, с жесткой дисциплиной, стоявшее настолько близко к стремительным водам реки, что все вокруг было пронизано холодной сыростью. В камерах не было ничего, кроме шконки [21] , лампы, Библии и ведра для нечистот. Помещений для мытья не существовало в принципе, и вся тюрьма, по словам одного смотрителя Синг-Синга, была охвачена «холодом, нависающим пеленой, и унынием, которое давит, как огромный мельничный жернов».

Для недавно прибывшего заключенного, такого как Джузеппе ди Приемо, Синг-Синг немногим отличался от преисподней. Исправительное учреждение располагалось на невысоком, но крутом берегу реки в километре вверх по течению от деревни под названием Оссининг. Его местоположение было тщательно спланировано таким образом, чтобы узников можно было привлечь к работе в каменоломнях по его периметру. Само название тюрьмы является искаженной индейской фразой sint sincks, что означает «камень на камне». Здание было построено в 1820-х его же первыми обитателями, и значительное количество осужденных продолжало добывать местный мрамор, вырубая и обрабатывая камни в суровых условиях. С годами, по мере того как тюрьма разрасталась, расширялся и диапазон отраслей ее промышленной деятельности. К 1903 году Синг-Синг являлся одним из крупнейших индустриальных комплексов в Соединенных Штатах. Предприятия в ее стенах производили чугунные печи и кованые цепи, а также изготавливали обувь. Новоприбывшие заключенные направлялись на работу в паровую прачечную, где трудились, по общему мнению, в наихудших условиях во всей американской тюремной системе – стирали, сушили, накрахмаливали, отглаживали тысячи рубашек за день, и все это при температуре, иногда превышавшей 150 градусов [22] .

Вероятно, исключительно острое чувство отчаяния побудило ди Приемо встретиться с Петрозино, когда тот приехал в Оссининг днем 19 апреля. Без сомнения, заключенный в полной мере обладал свойственной сицилийцам закоренелой антипатией к служителям закона. В начале разговора ди Приемо был холоден и немногословен и, несмотря на располагающую итальянскую речь детектива, казался не заинтересованным в том, чтобы отвечать на вопросы, кроме разве что самых простых.

За этими двоими было интересно наблюдать со стороны. Они принадлежали к одному поколению (Петрозино стукнуло тридцать шесть, ди Приемо – двадцать восемь), и в их внешности было много общего. Оба невысокие и коренастые, они обладали большой физической силой. Но у детектива было одно значительное преимущество перед молчаливым заключенным: сюрприз, способный заставить того разговориться.

– Вы узнаете этого человека?

Петрозино подтолкнул фотографию жертвы убийства по столу в направлении собеседника. Она была сделана в нью-йоркском морге после того, как сотрудник похоронного бюро предпринял все возможное, чтобы подлатать мертвеца. Рану на шее прикрыли высоким воротником, и несмотря на остекленелый взгляд, в целом лицо сохранило узнаваемые черты.

Ди Приемо глянул на фото и обмер.

– Да, – ответил он, неожиданно для себя теряя самообладание. – Конечно, я знаю этого человека. Это мой зять. Что с ним? Заболел?

– Он умер, – сказал Петрозино.

То, что случилось далее, удивило даже опытного детектива, за плечами которого был не один год службы. На мгновение воцарилась тишина. Затем ди Приемо, прожженный сицилийский фальшивомонетчик, покачнулся и рухнул на пол. Обморок, подумал Петрозино. Пара минут потребовалась для того, чтобы привести заключенного в чувство, – и еще несколько, чтобы он смог продолжить говорить. Теперь его манера держаться сменилась с подозрительной на откровенно недружелюбную. «Мой зять жил в Буффало, – вот все, что он сказал. – Там у него были жена и семья. Его зовут Бенедетто Мадониа. Его жена – это моя сестра».

Ди Приемо сообщил детективу адрес в Буффало, но наотрез отказался добавить что-либо еще. Петрозино не удалось выжать из него ни единого звука о том, что касалось убийства Мадониа или его отношений с Джузеппе Морелло.

Петрозино телефонировал в Нью-Йорк о последних новостях, и Маккласки перевел его звонок на Флинна. Когда зазвонил телефон, шеф находился у себя в кабинете с переводчиком с сицилийского, медленно продираясь сквозь груды писем и прочей корреспонденции, изъятой в комнате Морелло. Он был уверен, что сегодня уже видел имя Мадониа где-то еще, – и, пролистывая неряшливые приходо-расходные книги Клешни, наконец нашел его. На полях одной из страниц были наспех нацарапаны слова: «Мадониа Бенедетто, Трентон-авеню, 47, Буффало, штат Нью-Йорк». Флинн с интересом разглядывал эту заметку, написанную рукой Морелло. В отличие от прочих записей на странице, эта была сделана красным.

К тому времени, когда Петрозино приехал в Буффало, жена Мадониа уже знала о том, что случилось с ее мужем.

Малопристойное издание New York Journal, связей у которого было побольше, а кошелек – потолще, чем у любой другой газеты в Нью-Йорке, получило рассказ о поездке Петрозино в Синг-Синг от источника в полицейском управлении сразу, как только итальянец позвонил с отчетом. Срочная телеграмма внештатному корреспонденту – и вот тем же вечером репортер в компании местного районного полицейского прибыл к месту проживания Мадониа в двухэтажном деревянном доме. Они обнаружили старшего из детей убитого – 21-летнего Сальваторе. Он сидел во дворе и наслаждался весенним воздухом.

Чувство такта Гарри Эванса, полицейского из Буффало, было весьма ограниченным. Представившись, он прямолинейно заявил:

– Полиция Нью-Йорка полагает, что итальянец, которого нашли с перерезанным горлом, – ваш отец.

– Я ничего не знаю об этом, – осторожно ответил Сальваторе.

– Ваш отец дома?

– Мой отец в Нью-Йорке, мы ждем его домой через несколько дней.

Эванс гнул свое:

– Знаете ли вы, жив ваш отец или нет?

– Думаю, жив.

Только когда репортер передал молодому Мадониа фотографию его отца в нью-йоркском морге, опубликованную в New York Journal, тот наконец осознал, что произошло. Потрясенный, сын убитого разрыдался и в слезах убежал в дом в поисках семейного портрета. Когда он поднес одну фотографию к другой, сомнений не осталось: на обеих был изображен один и тот же человек.

– Вам лучше войти, – сказал юноша.

Петрозино прибыл в дом Мадониа на следующее утро. Вся семья была в трауре, а жена погибшего лежала в постели. Люси Мадониа чувствовала себя нездоровой еще до того, как до нее дошла новость о жестоком убийстве ее мужа. Сейчас она выглядела больной и значительно старше своих сорока двух лет.

Прошло много времени, прежде чем Люси признала, что ей было известно, чем занимался ее муж. Он был простым каменщиком, продолжала она утверждать в ответ на расспросы Петрозино, и никогда в жизни не попадал в беду. Да, Бенедетто делал все, что мог, для того чтобы помочь ее брату, когда они узнали о том, что его посадили в тюрьму. Он срочно поехал в Нью-Йорк на встречу с адвокатом, затем в Синг-Синг – навестить ди Приемо. Но его целью было просто сделать запрос на перевод шурина [23] в тюрьму в Эри, штат Пенсильвания, где членам семьи было бы значительно удобнее навещать узника.

Петрозино стоял на своем. У него имелся опыт ведения допросов, и он знал, когда стоит придержать информацию, а когда пустить ее в ход. К тому времени, когда он выложил все, что было известно о Бенедетто полиции и Секретной службе, Люси Мадониа ничего не оставалось, как признать, что ее муж был знаком с группой сицилийцев в Нью-Йорке. Ради них он «пустился в путь», добравшись на поезде от Питтсбурга до Чикаго, а оттуда – до Буффало. Что именно Мадониа делал во время этих визитов, Люси, по ее словам, не знала, но сотрудники Секретной службы, которым Петрозино представил ее показания по возвращении на Манхэттен, узнали один из излюбленных маршрутов фальшивомонетчиков. Это вполне согласовывалось с информацией неизвестного автора письма о том, что у себя на родине, на Сицилии, Мадониа был осужден за подделку бумаг.

Миссис Мадониа сообщила Петрозино еще кое-что. Ее брат, ди Приемо, писал ей более месяца назад о том, что он в беде. Вскоре после этого он телеграфировал о том, что ему срочно нужны деньги. Ее муж достал откуда-то тысячу долларов – большую сумму, которую он не рискнул отправить напрямую. Пока ди Приемо ожидал приговора в кутузке, Бенедетто отправил конверт знакомым в Нью-Йорк. К деньгам была приложена записка с инструкцией получателю: взять наличные и передать их человеку в салуне на Принс-стрит.