Чтение онлайн

Для местных французов их взаимоотношения с личным составом полка Листа были окрашены трудностью жонглирования между соперничающими обязательствами лояльности при оценке того, как наилучшим образом пройти через войну, защищая при этом интересы их семей, как например это выражено в случае с французом в Фурнэ. Этот человек согласился сотрудничать в "Арденнской газете" (Gazettes des Ardennes), которую германские оккупационные власти печатали во Франции. Тем не менее, как только он начал работать для немцев, он стал беспокоиться, как он говорил немецким оккупантам в ноябре 1915 года, что его могут "линчевать его соотечественники" в Фурнэ. Аналогичным образом, некий врач, вёдший дневник, был возмущён поведением некоторых из своих соотечественников: "Между делом я упомяну об омерзительном поведении наших местных полицейских. Они раболепствуют перед немецкими офицерами и во время операций по реквизиции, проводимых немцами, ведут себя с подобострастием, сравнимым с соучастием". Другие коллаборационисты действовали в городах и деревнях иных, чем их собственные, чтобы предотвратить репрессалии от своих соседей.

Как при всех оккупациях военного времени, местные представители власти должны были сталкиваться с принятием мучительного решения о том, что лучше всего будет служить интересам их общин – сотрудничество или сопротивление. И как при всех оккупациях военного времени, было непохоже, что местные представители власти получат благодарность за трудные и невозможные решения, которые они должны были делать, как это обнаружит после войны Поль Ле Сафр, мэр Комине во время войны, когда было начато официальное расследование его деятельности во время войны.

Как мы видели, начало войны было отмечено сверх-рьяными неопытными германскими солдатами, которые в хаосе первых месяцев войны повсюду видели французских партизан (francs-tireurs). Даже когда снизилось количество злодеяний первых недель, война всё ещё была отмечена напряжением между германскими оккупантами и французским и бельгийским населением.

Признаки напряжения были повсюду. В 1915 году на стенах Габордина появились анти-германские граффити. В конце весны, как раз после прибытия полка Листа в Габордин, местное население было принуждено сдать свои велосипеды. Однако некоторые владельцы предпочли бросить свои велосипеды в канал, а не передать их баварцам. Также были случаи предполагаемого шпионажа гражданскими лицами. Запрет гражданским покидать свои деревни ночью также не помогал снизить напряжённость. Как не помог и случай с Йозефом Леклерком. Уроженец Фурнэ, который сильно ограбили немецкие солдаты перед прибытием полка Листа, он дезертировал из своего полка после падения Лилля в октябре 1914 года. Его жена тогда сожгла его форму и забросила его винтовку в амбар. После нескольких недель прятанья в Лилле, он переместился в Габордин, где его спрятали в местной пивоварне. В конце концов германским властям стало известно, что его жена в Фурнэ отправляет ему посылки через Цезарину Бучакурт, высокую, стройную женщину с русыми волосами, у которой было разрешение от немцев возить товары из Фурнэ в Габордин. На Новый Год 1916 немецкий военный полицейский в гражданской одежде скрытно последовал за Бучакурт в Габордин, в конечном счёте арестовав Леклерка. Он получил драконовский приговор в пятнадцать лет тюремного заключения, как обращались немецкие власти со всеми французами, которые были во французской армии, но без формы рассматривались как шпионы. Подобным образом в конце июля 1915 года в деревнях, в которых располагался полк Листа, были вывешены объявления, информирующие местное население о том, что в Лилле были приговорены к смертной казни шесть мужчин и женщин, проживавших в Лилле, за то, что те прятали французского солдата. Более того, в первую половину 1916 года местных жителей в Габордине вынудили помогать строить импровизированную трамвайную линию за немецкими позициями и копать могилы на кладбище. Остальных депортировали в Арденны для принудительного труда там.

Все трения, описанные здесь, действительно представляются поддерживающими всеобщий довод о том, что сущностью германской оккупации северной Франции и Бельгии – в обоих случаях как на уровне военных ведомств, которые формулировали политику, так и на низовом уровне, на котором солдаты выполняли политику и лично сталкивались с гражданскими лицами – была её жестокость: жестокость, которая была неотъемлемой частью общего ожесточения и радикализации, привнесённых Великой войной, и которая была особенно явно выражена в случае Германии. Как для определявших германскую политику, так и для солдат на земле, террор и насилие стали инструментами для намеренного унижения населения под оккупацией в попытке предотвратить для французов возможность когда-либо снова развязать войну против Германии.

Если этот взгляд был верным, то товарищи Гитлера не пытались бы заниматься любовью с французскими женщинами по той же причине, по которой австралийские войска часто посещали публичные дома Каира, но делали бы это для того, чтобы унизить и терроризировать местное население и таким образом разить врага иными средствами так же, как они старались поразить британские войска по другую сторону окопов у Фромелле.

Однако, существует опасность преувеличить уровень трений и враждебности по отношению к местному населению среди людей полка Гитлера. Трения и героическое сопротивление повсеместны в коллективной и индивидуальной памяти всех травматических оккупаций во время войн, в то время как воспоминания о сотрудничестве и о тяжелом выборе населения под оккупацией имели тенденцию вымарываться из истории. Более того, даже во время войны британская и французская пропаганда имела обоснованный интерес в представлении немецких солдат как неисправимых насильников в качестве инструмента для мобилизации и усиления боевого духа, чтобы склонить сомневающихся французов и британцев к сражению с немцами. Любое предположение в произведениях военного времени, таких, как вышедший в 1917 году роман "Шесть женщин и вторжение" (Les six femmes et l'invasion) Маргариты Йерта, что французские женщины спали с немецкими солдатами добровольно или даже только ради того, чтобы накормить своих детей, подвергалось цензурированию. Но с врагом спало достаточное количество французских женщин. Например, в 1916 году Маделин Ле Сафр, дочь мэра Комине, родила ребёнка от одного из офицеров, проживавших с семьёй мэра. 36-летняя женщина в Габордин, между тем, вступила в сексуальные отношения с поваром 2-го батальона 20-го запасного пехотного полка весной 1916 года. Похоже, что она ни была принуждена к отношениям, ни получала какого-либо финансового вознаграждения за то, что спала с поваром. На самом деле в реальности оккупация во время войны производит, как это сформулировал один историк, "более сложные отношения, чем жестокое подавление" между оккупантами и местным гражданским населением, чем когда-либо допустит коллективная память оккупированных. Может быть, это удивительно, но со временем германские оккупанты северной Франции и французское местное население стали ближе друг другу. Военная необходимость диктовала то, что люди полка Гитлера находили образ жизни с местным гражданским населением, который позволит им взаимодействовать с населением под оккупацией. У французского населения был такой же интерес в рабочих взаимоотношениях с немцами. Как заметил в феврале 1915 года наш офтальмолог из Лилля, вёдший дневник:

Враг всегда вёл себя подобающим образом с момента оккупации города. После того, как в течение нескольких недель люди в Лилле и германская армия относились друг к другу с ненавистью и недоверием, постепенно они достигли степени безразличия и даже начали ощущать "симпатию" в этимологическом смысле слова. Невозможно жить рядом, не подвергаясь влиянию, если находятся в столь же несчастливой ситуации: в конце концов, начинают находить эту ситуацию сносной и начинают делать взаимные уступки… Обыкновенные люди, которые по необходимости живут с солдатами и предоставляют им жилище, в конце концов, вступают с ними в неформальные отношения. Обе стороны, победители и побеждённые, уступают обстоятельствам и получают шанс понять друг друга. Так что повсюду можно наблюдать такие ситуации: молодой попрошайка следует за солдатом, который, в конце концов, даёт ему немного денег, сказав ему перед этим несколько слов на ломаном французском; или солдаты, сопровождающие реквизированные повозки, тайком дают бедным женщинам несколько кусков угля или небольшое количество керосина… Солдаты, которые были размещены в частных домах, делают себя полезными, насколько могут, и даже делят еду, которую они приносят домой, с людьми, у которых они на постое. Как результат, многие рабочие просят разместить у них солдат. Что же касается офицеров (которых в городе очень много), то они сдержанны, даже вежливы, когда приходится вступать с ними в контакт.

Более того, было весьма в интересах людей полка Гитлера и родственных полков устанавливать добрые отношения с местными гражданскими лицами, поскольку те, в сущности, образовывали человеческий щит против британских атак. Когда полк Листа всё ещё располагался на французско-бельгийской границе рядом с Мессинес, отец Норберт отметил в своём дневнике:

В то время, как войска в Варнетоне [деревне, соседней с Комине] остаются день за днём в своих подвальных помещениях и им разрешается лишь крадучись пробираться вдоль стен дома по необходимым делам, гражданские могут свободно передвигаться по всем улицам и площадям. Целью этого является введение противника в заблуждение относительно присутствия войск, и удержать его от обстрелов из заботы об обитателях. Над Варнетоном постоянно кружат вражеские самолёты с целью разведки.

6-я запасная дивизия также заботливо предотвращала появление впечатления, что её подразделения вовлечены в разрушение культуры. В приказе по дивизии от 13 февраля 1915 года командование давало указания своим частям не конфисковать церковную утварь и оборудование, и передавать повреждённое церковное имущество, не имеющее владельца, церковным приходам, которые ещё действовали. Попытки облегчить взаимоотношения с местным населением под оккупацией не останавливались на этом. Например, в конце 1915 года дважды в неделю проводились курсы французского языка во время солдатских месс. Более того, в отличие от других военных конфликтов, изнасилование не только не использовалось как оружие, но и не допускалось, в отличие, например, от вероятно закрывавших на это глаза офицеров некоторых американских частей во Вьетнаме. Указания на то, что военные власти Германии молчаливо оправдывали изнасилования, дегуманизируя французское и бельгийское местное население как francs-tireurs, или что они "систематически унижали" женщин и девушек, делая их "избранными субъектами в тотальной войне", не поддерживаются опытом 6-й запасной дивизии. Напротив, после инцидента, в котором солдат одного из родственных RIR 16 полков изнасиловал 11-летнюю девочку, её мать доложила о происшествии офицеру во главе военного правосудия в 17-м полку. Тот факт, что она доложила об изнасиловании германским властям, примечателен сам по себе. Он наводит на мысль, что, по крайней мере, некоторые среди местного французского населения чувствовали, что они могут добиться справедливости от немецких военных властей. Офицер немедленно приступил к всестороннему расследованию, которое, в конце концов, не смогло идентифицировать насильника, но послало самое сильное из возможных послание солдатам RIR 17, что изнасилование и плохое обращение с местным населением были абсолютно неприемлемы. Офицер сначала обследовал место, где произошло изнасилование. Затем он приказал, чтобы всех людей его полка, которые были в деревне, в тот же день обследовал полковой доктор на наличие следов крови на их одеждах или каких-либо иных признаков, которые могут идентифицировать насильника. Спустя несколько дней он выстроил 118 человек своего полка, которые потенциально соответствовали описанию насильника. Однако ни изнасилованная девочка, ни женщина, которая едва избежала насилия, не смогли опознать напавшего на них. Военный суд 6-й дивизии прекратил расследование спустя несколько дней только после того, как ещё одно построение примерно половины из 118 человек не выявило насильника.

Кронпринц Руппрехт обращал особое внимание на необходимость обращаться с местным французским населением со всем возможным уважением. Когда летом 1916 года он посетил Габордин, местные военные власти установили в нём для французского населения жёсткий комендантский час, принуждая их держать все двери и окна закрытыми. Когда Руппрехт услышал об этом, он немедленно отменил приказ и разрешил местному населению выходить на улицу.

Вопреки всем трениям и, несмотря на жёсткую официальную оккупационную политику после Соммы, которая ещё была в будущем, со временем обращение обычных солдат с местным населением стало в действительности менее суровым, а не более. Отношения между французским гражданским населением и немецкими оккупантами, таким образом, развились в направлении, которое было противоположным к тому, что произойдёт во Второй мировой войне. В приказе по дивизии в конце февраля 1915 года её командование уже ощущало необходимость говорить солдатам её частей, чтобы те не давали никакого хлеба гражданским. К маю 1915 года другой приказ по дивизии выражал недовольство тем, что возросло число случаев, в которых солдаты дивизии добровольно вызывались получать письма для местных жителей и передавать их им. Например, муж французской женщины из Ваттинье (деревня в регионе, оккупированном 6-й дивизией), который остался в неоккупированной части Франции, посылал письма в Цюрих находящейся там жене Роберта Вебера, рядового 10-й бригады артиллерийских боеприпасов 6-й запасной дивизии, которая располагалась в Ваттинье. Жена Вебера затем переправляла их своему мужу, а тот передавал их местной французской женщине.

Более того, в июне 1915 года командир 6-й дивизии издал приказ, напоминая солдатам о необходимости "соблюдать строгие ограничения в отношении французского населения в разговорах, а также в трактовке личного расположения". Приказ также предупреждал их не доставлять письма для местного населения, не вступать в "легкомысленные разговоры", и в целом не демонстрировать "вводящее в заблуждение впечатление дружелюбности". Общая католическая идентичность оккупантов и оккупированных также помогала, по крайней мере, в некоторых случаях, находить пути совместного существования перед лицом сложностей, вызванных оккупацией военного времени. В середине января 1915 года отец Норберт отметил относительно людей, с которыми он проживал в Комине: "Мои новые хозяева – это 80-летний старик со своей дочерью примерно 50 лет. Оба члены религиозного ордена. То, что меня принимают чрезвычайно сердечно в моём новом жилище, мне не нужно даже упоминать".

Улучшение во взаимоотношениях между германскими оккупантами и местным французским населением не было ограничено солдатами 6-й дивизии. Например, президент Комитета беженцев департамента Соммы (Comite des Refugies du Departement de la Somme) заключил в мае 1915 года, что "в соответствии с утверждениями тех, кто вернулся в родные места, немцы более не ведут себя с высокомерием и заносчивостью, которые они демонстрировали в начале войны. Они не хотят, чтобы с ними обращались как с "варварами", и они ведут себя должным образом с оккупированным населением. Со второй оккупации в деревнях региона больше не было разорения ". В феврале 1916 года были жалобы, что некоторые солдаты 6-й дивизии в Сантес занимаются торговлей с французскими женщинами к взаимной выгоде, давая женщинам еду и получая пряжу и другие вещи, которые были в дефиците в Баварии, и посылали их домой.