Чтение онлайн

2. За ним последовал Маркион из Понта, который распространил это учение. Он бесстыдным образом богохульствовал, говоря, что проповеданный законом и пророками бог есть виновник зла, ищет войны, непостоянен в своем намерении и даже противоречит себе. Иисус же происходил от того отца, который выше бога, творца мира, и, пришедши в Иудею во время правителя Понтия Пилата, бывшего прокуратором Тиберия Цезаря, явился жителям Иудеи в человеческом образе, разрушая пророков и закон и все дела бога, сотворившего мир, которого он называет также миродержателем. Сверх того он искажал Евангелие Луки, устраняя все, что написано в рождестве господа, и многое из учения и речей господа, в которых господь представлен весьма ясно исповедающим, что творец этого мира есть его отец.

Маркион также внушал своим ученикам, что он достойнее доверия, чем апостолы, передавшие евангелие, а сам передал им не евангелие, а только частицу евангелия. Подобным образом он урезывал и послания апостола Павла, устраняя все, что апостолом ясно сказано о боге, сотворившем мир, — что он есть отец господа нашего Иисуса Христа, и что апостол приводил из пророческих изречений, предвещавших пришествие господа.

1. Есть между сими еретиками некто по имени Марк, именующий себя поправителем своего учителя. Будучи весьма искушен в чародейских проделках, он обольстил ими множество мужчин и женщин и привлек к себе, как обладающему наибольшим знанием и получившему величайшую силу из незримых и неизреченных мест, вследствие чего является поистине предтечей антихриста… 3. Вероятно, он имеет при себе и какого-нибудь беса, при посредстве которого и сам представляется пророчествующим и делает пророчествующими женщин, которых почтет достойными быть соучастницами его благодати. Ибо он более всего имеет дело с женщинами, и притом с щеголеватыми, одевающимися в пурпур и самыми богатыми, которых часть старается увлечь, льстиво говоря им: «Хочу преподать тебе моей благодати, потому что отец всего всегда видит ангела твоего перед лицом своим, Место же твоего владычества (ангела) между нами: нам нужно составить одно. Прими сперва от меня и через меня благодать. Приготовься, как невеста, ожидающая жениха своего, да будешь ты — я, а я — ты. Водрузи в брачном чертоге твоем семя света. Прими от меня жениха, вмести его и вместись в нем. Вот благодать сошла на тебя, открой уста свои и пророчествуй». Когда же женщина ответит: «Никогда я не пророчествовала и не умела пророчествовать», тогда он во второй раз, делая какие-то призывания, чтобы поразить обманываемую, говорит ей: «Открой уста и говори что бы то ни было, и ты будешь пророчествовать». А женщина, возгордившаяся и восхищенная от таких слов, разгоревшись душой от ожидания того, что сама будет пророчествовать, при усиленном против обычного сердцебиении отваживается говорить и говорит вздор и все, что попадается, пусто и дерзко, как разгоряченная пустым ветром… И с тех пор почитает себя пророчицей и благодарит Марка, давшего ей от своей благодати.

В середине III в. христианская церковь представляла собою уже мощную разветвленную организацию, обладавшую большим имуществом. Стоявшие во главе общины богатые епископы, опиравшиеся на новую провинциальную землевладельческую и служилую знать, руководили не только религиозной и финансовой жизнью церкви, но и политикой, направленной против умирающего сенаторского, патрицианского Рима. В то же время идет ожесточенная классовая борьба внутри церкви; одурманенная попами беднота, эксплуатируемая своими же единоверцами и церковью, бессильно мечтает о возврате к мнимой «чистоте» первоначального христианства; отчаяние эксплуатируемых прорывается в ересях и расколах.

Ниже мы приводим отрывки из письма епископа карфагенского, «святого» Киприана, отца церкви, о расколе Новата, Новациана и других.

Киприан брату Корнелию желает здравствовать. Ты поступил хорошо… поспешивши послать к нам аколуфа Никифора, чтобы он… сообщил нам самые полные сведения о новых зловредных замыслах Новациана и Новата к нападению на Христову церковь… На следующий день подоспел Никифор с важным письмом, из которого мы сами узнали и другим стали сообщать и внушать, что Еварист, бывший епископ, не остался даже мирянином, что он, отчужденный от кафедры и народа и изгнанный из церкви Христовой, блуждает по другим отдаленным областям и, сам потеряв истину и веру, старается увлечь к тому и других себе подобных, — а Никострат, лишившись священного диаконского сана, похитивши святотатственным обманом церковные деньги и утаивши достояние вдов и сирот, не столько желал побывать в Африке, сколько стремился… бежать из Рима. И теперь этот отступник и дезертир… выдает и провозглашает себя проповедником… О Новате нечего было сообщать нам оттуда; скорее мы вам должны описать Новата. Это человек, всегда увлекающийся новыми идеями, со скупостью ненасытной, неистовым хищничеством, надутой спесью и глупостью надменной гордости; он всегда был здесь на дурном счету у епископов; священники единогласно осудили его, как всегдашнего еретика и вероломца… это — пламя для возбуждения пожаров раздора, вихрь и буря для кораблекрушений веры, враг покоя, противник тишины, неприятель мира. И только по удалении его от вас… последовала там отчасти тишина; славные и добрые исповедники, которые по его наущению отступили от церкви, возвратились к церкви после того, как он удалился из Рима. Это все тот же Новат, который у нас зажег первое пламя несогласия и раскола, который здесь отторгнул некоторых из братий от епископа… Это он без моего согласия и ведома… поставил диаконом слугу своего Фелициссима и… отправившись в Рим для разорения церкви, старался и там совершить подобное, отторгая от клира часть народа, разрывая согласие братства… Здесь он, вопреки церкви, поставил диакона, там — поставил епископа… Ограбленные им сироты, обманутые вдовы и утаенные церковные деньги требуют тех наказаний для него, какие мы усматриваем в соответствии с его неистовством. Он поразил ногой утробу своей жены, и дитя было вытеснено преждевременными родами, угрожавшими смертью матери. И он осмеливается теперь осуждать руки приносящих жертвы идолам, когда ноги его, которыми убит имевший родиться сын, гораздо нечестивее.

Я крепко опечалился, возлюбленнейшие братья, получивши ваше письмо… Вы извещаете о бесчинных и коварных замыслах Фелициссима, извещаете о том, что он… теперь покусился еще отделить от епископа часть народа… Не уважив достоинства места, мною занимаемого, не смущаясь ни вашей властью, ни вашим присутствием, он по собственному влечению… возмутив спокойствие братьев и по безрассудной дерзости, сделался вождем крамолы и начальником возмущения.

Ценность работы А. Б. Рановича «Античные критики христианства» для современного читателя в том, что в ней отражено восприятие христианства деятелями античной культуры в первые века существования новой религии, от практики ранних христианских общин до образования сильной церковной организации, показаны методы и направления религиозно-философской полемики на протяжении II—IV вв.

…Сначала образованные жители крупных центров империи обращали мало внимания на христиан, полемика с которыми велась в среде иудеев, рассматривавших христианское учение как ересь и препятствовавших его проповеди в синагогах. Вероятно, именно споры между правоверными иудеями и христианами привлекли к последним внимание жителей городов восточных провинций. Большинство увидело в христианах чужаков, враждебных античным традициям, греко-римскому образу жизни. В Деяниях апостолов рассказывается о том, как Павла и его спутника Силу привели к властям в македонском городе Филиппы с заявлением: «Сии люди, будучи Иудеями, возмущают наш город и проповедуют обычаи, которых нам, Римлянам, не следует ни принимать, ни исполнять» (16:20—21). Именно в восприятии враждебной чужакам толпы христианство было зловредным суеверием, а сами христиане — врагами рода людского (они ведь не поклонялись статуям богов-покровителей города и императоров, не приносили жертв).

Представители более образованной части общества на первых порах не принимали христианства всерьез: в Деяниях апостолов сообщается, например, что в Афинах члены Ареопага [331] насмехались над словами Павла о воскресении из мертвых (17:32). Отрицательное отношение Тацита к христианам основывалось, по всей вероятности, на досужих слухах об их страшных тайных обрядах. Плиний Младший, сам проводивший дознание о христианах как наместник в Вифинии, отмечал, что не обнаружил ничего (по-видимому, ничего опасного), кроме «безмерно уродливого суеверия», о сути которого он даже и не счел нужным подробно рассказать императору.

Но время шло, и о христианах стали писать больше. Правда, еще во II в. оно для своих критиков оставалось лишь одним из многих ложных и нелепых верований, которых рационально мыслящие античные писатели не могли принять. При этом, например, знаменитый сатирик Лукиан даже более зло высмеивал рассказы о древнегреческих богах и современных ему лжепророков и прорицателей. К христианам же, как это видно из его произведения «О кончине Перегрина», он проявлял некоторую снисходительность: с его точки зрения, они просто невежественны и доверчивы (дают обмануть себя проходимцу Перегрину). Христианское учение Лукиана не интересует, и его подробным разбором он не занимается, говоря только о вере христиан в «распятого мудреца», который внушил им, что они братья. Отношение Лукиана к приверженцам этой религии отличалось от расхожих рассказов об их «злодействах» — вероятно, он сам наблюдал христиан в Сирии и Палестине.

Но неприятие новой веры продолжало существовать: распространялись различные небылицы, домыслы, тем более злобные, чем заметнее становились приверженцы христианства, не признававшие древних богов, избегавшие занятия выборных должностей, участия в общественных празднествах. Ходячее представление о христианах нашло свое отражение в знаменитом романе Апулея «Метаморфозы». Апулей пишет об одном из персонажей, жене мельника: «Презирая и попирая священные законы небожителей, исполняя вместо этого пустые и нелепые обряды какой-то ложной и святотатственной религии и утверждая, что чтит единого бога, всех людей и несчастного мужа своего вводила она в обман, сама с утра предаваясь пьянству и постоянным блудом оскверняя свое тело» (IX, 14). А. Б. Ранович не включил это место в свое собрание, так как там нет прямого упоминания христиан; речь могла идти о любой монотеистической религии. Но скорее всего Апулей имел в виду именно христиан: многие, смутно слышав что-то о таинстве причащения вином и хлебом, обвиняли христиан в пьянстве.

Аналогичное обвинение содержится в речи Цецилия, одного из действующих лиц трактата «Октавий» христианского апологета Минуция Феликса. В «Октавии» как бы собраны воедино все обвинения языческой толпы против христиан, пронизанные ненавистью к новому учению (возможно, Минуций Феликс сделал это, чтобы нагляднее показать их абсурдность). Здесь мы встречаем и пьянство, и разврат, и даже ритуальное убийство ребенка. Тут же фигурирует весьма распространенное обвинение христиан в почитании головы осла (о нем писал в «Апологии» Тертуллиан, осел встречается и в карикатурах на христиан). У Тацита в «Истории» читаем: «В своих святилищах они (иудеи) поклоняются изображению животного, которое вывело их из пустыни» (V, 4) [332] . Отношение к ослу было различным в разных религиях: в одних он считался животным нечистым, в других — священным. В библейском пророчестве Захарии о грядущем царе сказано, что он явится «сидящий на ослице и на молодом осле» (9:9). Согласно легенде, Иисус въехал в Иерусалим на молодом осле (Лк., 19:35). Вероятно, на этих преданиях и основаны слухи о поклонении ослу. Враждебная христианству пропаганда подхватила эти слухи, так как осел для римлян был символом низости, похоти, глупости (недаром легкомысленный и развращенный юноша Люций в «Метаморфозах» Апулея превращен именно в осла). Но все эти обвинения не могли остановить распространение христианства и уж во всяком случае не могли воздействовать на самих верующих.