Чтение онлайн

— Удивительно красиво получилось! А Максу тоже нравится этот дом?

Она пожимает плечами небрежно и улыбается:

— Почему бы вам у него это не спросить?

Похоже, женщина не собирается откровенничать о сыне. Но я должна разбраться, понять для себя, есть ли у нас общее будущее! Каждая капелька информации о нем сейчас на вес золота. Спрашиваю снова:

— У Макса произошла в жизни трагедия, потеря жены. Хочу его поддержать, но не знаю, как себя вести. Могу ли я что-то конкретное делать или не делать, чтобы помочь ему забыть Аню? Ваш совет как мамы был бы мне очень кстати!

— Вы хотите помочь Максу забыть Аню?

Она в недоумении таращится на меня.

— А кто вам сказал, что мой сын ХОЧЕТ ее забыть? Если бы он хотел, то точно вас бы не выбрал!

В ужасе ее слушаю. Чем я такие слова заслужила?

— Почему не выбрал бы?

Она вскакивает, несется к стелажу, снимает с верхней полки альбом и мчится ко мне. Быстро листает по дороге, фотки какие-то ищет. Вот уж не думала, что фотографии мне мама Макса в таком переполохе показывать будет. Протягивает мне тяжеленный альбом и торжествующе восклицает:

— Извольте! Сами смотрите!

В исступлении хватаюсь за толстый картон страниц. С фотографии на меня смотрит девушка, как две капли воды похожая на меня. Тот же разрез глаз, овал лица, форма губ, бровей. Мой однозначный двойник. Однояйцевая близняшка, которая доверчиво к Максу прижимается. Веселому и беззаботному. Провожу пальцем по матовой картинке. Стереть ее хочу, чтобы не видеть больше.

— Я не она, — зачем-то говорю.

Ева нетерпеливо кивает. На ее лице возникает непонятное выражение. То ли досада, то ли тревога. Раскаивается, что проговорилась? Боюсь до жути, что сейчас она закроется и ничего больше не скажет. Спрашиваю ее без обиняков, чувствую, что терять мне больше нечего:

— Скажите, почему Макс к вам не хочет ездить?

Прежде, чем она успевает опустить глаза, замечаю в них боль. И злость. Понимаю, что попала в точку. Ева поднимается, разглаживает складки на юбке, заявляет:

— Полагаю, на сегодня достаточно вопросов, вы не находите?

Я тоже встаю с дивана, но уйти без ответов не могу. Переминаюсь с ноги на ногу. Спрашиваю:

— Макс вас содержит, но видеть вас не желает. Как такое возможно?

Лицо Евы искажает кривая усмешка:

— Содержит? Нас? Так вот что он вам наговорил?

Она кулаки сжимает так сильно, что костяшки беледнеют в тон лицу. Больно, наверно, когда сын о тебе небылицы выдумывает. И вдвойне больнее, когда слышишь их от практически незнакомки.

— Вы заблуждаетесь! Обо мне много чего говорили, но впервые в жизни объявили живущей за счет собственного сына!

— Но я не понимаю… Почему Макс так к вам относится? Почему говорит про вас неправду?

— Думаю, это его способ отомстить.

— За что?

— Не за что, а за кого! Когда Анечка заболела, мы опробовали все, чтобы ее вылечить. Заграницы, медицинские светила, доростоящие лекарства. Но ничего не помогло. Мы с мужем оплатили лечение, и об этом не жалеем. Мы очень любили девочку! Но незадолго до ее кончины Макс попросил огромную, неподъемную сумму на какое-то лечение в Сибири. Голоданием, натуропатией и чистой экологией. Мы отказались. Все врачи утвеждали в голос, что девочка скоро, уже на днях отойдет. И потом мы никогда не верили в бездоказательную медицину. Через неделю Аня умерла. Макс нам этого не простил. С тех пор винит нас в Аниной смерти. Вот вам ответ, который вы так ждали, — женщина передернула плечами, сложила руки на груди и на лицо неприступную маску надела.

— А теперь настоятельно попрошу вас удалиться. Вы узнали от меня гораздо больше, чем я собиралась рассказывать.

Как сомнамбула сажусь в машину. Влад ни о чем не спрашивает, молчаливо заводит мотор, и за это я безмерно благодарна. Дает мне время прийти в себя, разложить мысли по кучкам. Из праха, из хаоса в голове вычленить хоть подобие порядка.

Макс сломан трагедией, раздавлен в ошметки! Отрекся от родителей за то, что отобрали последнюю надежду в критичный момент. За то, что его жену похоронили и оплакали раньше времени. Такое тяжело простить и понять тому, кто до последней секунды надеялся. Теперь он еще и врет про них, пытаясь подсознательно принизить их статус.

А меня он, как лекарство выбрал от своей боли. Но на деле я не лекарство, а наркотик ему заменяю. Тот, который теперь ему недоступен. Подойду ли ему, облегчу ли боль? Или только рецидив вызову? Никто не знает. Готова ли я вот так в омут с головой броситься? Лечить его. Терпеть его ранимость, закрытость. Сомневаюсь, конечно, но, может, и найду в себе силы. В каждой девочке есть материнский ресурс сострадания.

По идее, все, что узнала сегодня о Максе, могу понять и принять. Кроме одного. Вынести то, что он свою Аню мной заменить хочет, я точно не сумею. Я ведь навсегда для него останусь лишь подделкой настоящей любви. Ремейком. Суррогатом. И это пугает до дрожи и возмущает до трясучки.

Расстаться с ним надо. Но сердце плачет, тоской исходит, как только представлю, как ему прощальные слова говорю. Как будто беззащитному, ослабевшему от ран бойцу нож в спину вонзаю. В старую рану, в самое уязвимое, чувствительное место.

Исподтишка, подленько мысль кусает: а ведь больше не будет ни его объятий, ни поцелуев, выталкивающих в параллельную реальность, ни сладкой истомы в предвкушении встреч. Ни взглядов особенных, еще до прикосновения разжигающих огонь по коже. Все внутри сжимается от горькой досады.

На Влада, мельком взглянув, спрашиваю:

— Ты бы согласился встречаться с девушкой, с которой всегда будет сложно? Которую так жизнь потрепала, что она всегда на жизнь смотрит сквозь призму из боли?

Он, нисколечко не колеблясь, отвечает:

— Если бы любил, то согласился. Всегда надеешься, что твоей любви хватит и на горе, и на радость. Но в реальности я бы таких отношений ни себе, ни тебе, ни даже врагу не пожелал! Это либо путь к святости, либо в самое пекло, на дно.

Его слова меня еще больше укрепляют в мысли, что пора с Максом завязывать. До святости, положим, я точно не дойду. Я ведь самая обычная. Нет у меня в наличии ни железных нервов для этой дороги, ни мудрости исключительной, ни жесткого внутреннего стержня, ни любви неземной! Мне к зрелости духовной, к твердому каркасу морали еще топать и топать! Не потяну я сейчас таких отношений.

Беру в руки смартфон, набираю номер Макса.

Его обрадованный голос по совести плетью бьет. Жжет каленым железом, подлой, малодушной эгоисткой клеймит. И все же, себя пересилив, выдавливаю из горла то, что задумала:

— Я хочу серьезно с тобой поговорить. Это довольно срочно. Можем сегодня встретиться?

Тон его сразу меняется. Слышится неприкрытая напряженность.

— Сегодня вечером я уезжаю в командировку. Билеты уже куплены, так что, прости! Никак не получится. Когда вернусь, тогда и поговорим.

— А когда ты вернешься?

— Через пару недель.

Вот черт! В отчаянии звонко хлопаю себя по коленке! Если сегодня с ним не расстанусь, то за пару недель еще сто раз передумаю. Встретиться надо сегодня и точка!

— Разговор будет недолгим, — обещаю. — Скажи мне, куда подъехать и во сколько? Ты же найдешь для меня минут пятнадцать?

Макс молчит, думает. Видимо, пытается сообразить, что за вопрос такой срочный, который никак подождать не может? Но при этом такой однозначный, что влезет в пятнадцатиминутный разговор!