Чтение онлайн

— Хорошо! Договориться мы не можем. Отметьте командировку, я возвращаюсь в Москву.

Косоглазка вынула командировочное удостоверение и на глазах пораженного Чищенного порвала в клочья, а клочья сожгла спичкой.

— Вы за это ответите должностью! — обезумел Чищенный.

— За что?

— За удостоверение!

— За какое-такое? — спросила косоглазка. — Я своим глазом не видела никакого удостоверения.

Она опять довела несчастного Чищенного до крика, сказала:

— Собака лает — ветер носит, — и прогнала за дверь онемевшим от такой наглости.

Ерофей Юрьевич бросился звонить в Москву, объяснять, что да как, но тут, по закону подлости, не знающему исключений, у него отняли деньги и ценные предметы ребята с асфальтобетонного завода, вычислив беззащитного приезжего по двум глазам, и на этих же двух глазах все пропили.

Пустой и подломленный вернулся некогда гордый снабженец на склад, где и Пелагеич, довершая разгром личности, попенял ему беззаботностью, свойственной командированным, и расслабленностью, свойственной им же.

— Вы бы, гражданин московский, надолго не отлучались, — сказал кладовщик. — И вообще бы лучше отлучались только в туалет.

— Почему? — удивился Чищенный.

— Ну так, — решил Пелагеич. — Оприходовать-то я вас оприходовал, значит, должны по правилам прихода лежать на раскладушке до потребности. Чай, не маленький, читал инструкцию.

— Ты в своем уме, дед? — спросил Чищенный.

— Ежели, не дай Бог, пропадете — с кого спрос?

— А ты разорви свою накладную и забудь, что я здесь.

— Документ-то под номером, с подписями! — удивился кладовщик, сверкая глазом…

Через неделю снабженца можно было считать сгинувшим на центральном куросмысловском складе. Лишь изредка, как привидение, налетал он с верхних стеллажей на Пелагеича и, чуть не плача, умолял:

— Да распредели ты меня кому-нибудь! Глядишь, там люди поумнее. Я же сдохну неликвидом!

Но никто не хотел брать Чищенного даже даром, даже по понедельникам, когда он сам тянул за рукав похмельного потребителя и рассказывал о себе только хорошее. Отбросив социалистические и общечеловеческие принципы, Ерофей Юрьевич с голода начал подворовывать и сдавать из-под полы в городе. На ГРЭС он оказался именно потому, что при нем принес три пары колготок комсомолкам в обмен на лук, чай и хлеб.

— Какая мерзкая косоглазка вам попалась, — посочувствовал Червивин. — Надо ее молотком стукнуть.

— Боюсь, мужу это не понравится, — сказал Чищенный, — а он человек сложный в отношениях.

— Меня, наверное, уже уволили и из партии выгнали, — подумал вслух Червивин. — Но все равно, лишь бы в Москву спастись бегством.

— А меня уволят без командировочного удостоверения, как прогульщика, — сказал Чищенный. — Единственный документ, утверждающий, что я был занят делом, а не болтался на юге с бабой, — приходная накладная. Надо ее выкрасть и убежать с первым поездом. Но Пелагеич, сукин сын, стережет от меня ящик.

— Все равно вам легче, вы себе работу всегда найдете, а мне что делать? — решил сын эпохи и угостил Чищенного окурком, так как сам не курил. Ерофей Юрьевич ответно подарил ему пару хлопчатобумажных колготок, которые на отощавшем Червивине повисли, как штаны, только стрелок не хватало.

Они поговорили о том, о сем, в основном о побеге, определили срок и разошлись готовиться. Но в назначенную ночь Чищенный вынюхал, что один из участников зоопарка — первый секретарь — давно вернулся в Куросмыслов, поэтому Андрей только зря померз у забора, зря погавкал за цепного пса, только что уморенного бутербродом из столовой, зря покричал «Пароль!.. Проходи» для отвода глаз и перед рассветом вернул ватные штаны Ларисе. А Чищенный, уже, казалось, навсегда поступившийся социалистическими принципами, дал им последний шанс и с утра сел у райкома в позе просителя. Милиционер гнал его рассказами, что Петр Прасковьевич ходит злой, как черт, на все колхозы и не принимает близко к сердцу даже близких родственников. Наперекор милиционеру Чищенный дождался первого секретаря, испытал его злость на себе и удрученный вернулся на раскладушку.

«Не надо было силком тащить его обратно в Москву, в зоопарк, — подумал Ерофей Юрьевич, считая себя безвозвратно погибшим. — Могли бы и по-хорошему договориться…»

Днем кладовщик Пелагеич пожаловался Чищенному без фальши, как стенке, что в последнее время шибко загрустил по закадычному товарищу Ивану Матреновичу, с которым они вместе выпивали часто и грели в беседах души.

— Отдавай накладную — завтра будешь греть душу, — предложил Ерофей Юрьевич обмен.

Но Пелагеич колебался: стоит ли отогретой души риск потерять центральный склад за самоуправство, — и ушел в раздумье на завалинку. Ерофей Юрьевич увязался за ним, чтобы «добить» старика аргументированно.

— Уйди, — попросил тот, — я думаю и размышляю.

— Влезь в мою шкуру! — умолял Чищенный, встав перед ним на колени, чтобы заглянуть в глаза — На кого опереться в жизни порядочному человеку, как не на тебя? Сюда посмотришь — сволочи, туда — косоглазки!..

Но оттуда как раз вышел Аркадий по чистой случайности.

— Вы еще в Куросмыслове? — удивился он присутствию Чищенного. — Видно, дел у вас невпроворот.

— Навожу порядок помаленьку, — солгал Чищенный.

— Зря вы не дружите в Москве с Макаром Евграфовичем, — сказал Аркадий. — Он дал бы вам совет: начните наводить порядок с себя. А вы вместо этого решили, что лучше исправить весь мир, чтобы весь исправленный мир потом быстро исправил вас одного.

— Ничего я не решил, — обиделся Чищенный на поучение.

— А в Москве участники разбежались кто куда, за вами вот-вот Антонина Поликарповна приедет, — сообщил Аркадий и указал источник: — Так, по крайней мере, пишет Победа.

— Нет, только не жена! — перепугался Ерофей Юрьевич. — Сам я еще, может, выберусь как-нибудь по случаю, но вдвоем нам крышка… Поверите ли, молодой человек, я левым глазом уже еле вижу. Дайте мне в долг денег, чтобы позвонить и разубедить Антонину Поликарповну.

— Этого у меня нет, — сказал Аркадий. — Пишите письмо, а я отправлю как свое — задаром.

Пока Чищенный строчил, дергаясь от волненья, Аркадий сказал:

— Заходите на поле полевых штабов. Подкормлю вас чем-нибудь.

— А что еще пишет Победа? — пропищал жадный до новостей снабженец.

— Замуж скоро выходит…

На второй неделе зоозаключения участники и добровольцы-сектанты остыли к посетителям, как все соседи, и тихо поплевывали на подачки. Кормившего же их дядю Мишу, напротив, привечали точно дорогого гостя. Но дядя Миша давно служил в зоопарке, знал повадки всяких зверей и сам в клетку не шел, а совал через прутья трубку телефона, участливо набирая номер, но прижимая аппарат к телу. Жертвы социалистического распределения по очереди звонили больному и битому Лене-Юре, требуя свободы хотя бы внутри зоопарка, но Леня-Юра не рисковал инициативой и отсылал участников к Ниродиной, которая делала вид, что ничего не понимает, да и на самом деле ничего не понимала, так как в соседней клетке дальневосточный леопард истошно требовал подругу.

— Да накройте вы его брезентом! — умоляла председатель профкома, считая, что леопард — вроде попугая. Леопард от ее мольб затихал без всякого брезента, словно и требовал в подруги председателя профкома, но скоро брался за старое.

Лишь Простофил находился в полном бездействии и гармонично смотрелся в клетке, когда зазывал Воронью принцессу на тюфяк и предлагал совместную жизнь под ватным одеялом. Даже соседи по клеткам смотрелись менее гармонично — так низко пал в общем представлении Простофил, а тому— как с гуся вода Некоторые уже принимали его за животное и сами удивлялись такому приему, потому что ни одно животное не было способно на те поступки, которые позволял себе вытворять Простофил. Мать его пряталась от людей со стыда, он же, ковыряя в ухе, грел ее надеждой на исправление.