Чтение онлайн

— Я, мама, как выберусь отсюда, — говорил он, — пойду квасом торговать. Буду этот квас разбавлять водой и мочой, а заработанные обманным путем деньги приносить тебе или тратить на хорошеньких девушек вроде Вороньей принцессы, которая такая хорошенькая, что придет на мой тюфяк ночью и почешет мне спинку.

Только гордый снабженец не желал бить баклуши, все делал и делал что-то лопатой в углу, пока не обделался с головы до ног, и тогда уж, смирившись, бросил лопату.

На второй неделе Светозар Митрофанович первым в клетке научился языком умывать лицо, и его пример сразу подхватили ученики по обе стороны решетки. Они требовали от старца главной проповеди, которую тот предрекал еще на Наро-фоминской свалке, и держали карандаши наготове, но пророк тянул с глобальной речью умышленно: отчасти подстрекаемый Вороньей принцессой, которая хотела быть апостолом номер один, но не умела писать и наскоро училась у матери Простофила; отчасти не решив, что выдать существенного страждущим животного электричества. Не осталось у него в запасе этого существенного, все истратил по мелочам. Поэтому он угощал их по десятому разу небылицами, будто полжизни сжег в тюрьме и ссылке, существовал под «колпаком» психиатров, испытывался запретом на подвижнический эксперимент и терпел гонения при почесывании.

— Они связывали тебе руки, — прерывали ученики его и гимнопение. — Это мы уже слышали сто раз и записали куда надо. Нам бы божественную проповедь, и тогда мы от тебя на время отстанем.

— Я ведь не говорил вам, что вы меня богом считать должны, — опять оправдывался Митрофанович.

— И не говори, не твое это дело. Мы не хуже тебя знаем, а ты лучше проповедь готовь.

— Ну, ребята! Вы на глазах наглеете! — удивлялся старец…

В это же время Девяток яиц, желая захватить наибольшую аудиторию поклонниц (поцелуи которых он уже не смывал, а просто ходил с рожей малинового цвета) и чувствуя творческий кризис в условиях «гражданки» и в присутствии Чертокозы, предложил панк-руководителю писать музыку на стихи Маршака и Барто, унавоживая строки по необходимости современным смыслом. Панк-руководитель провел детство в тюрьме и не слышал о таких тусовщиках, но, когда познакомился с их творчеством, охотно согласился, признав некоторый талант и отметив пропаганду панк-культуры в младших классах.

Окрыленному успехом Чертикову приспичило сводить Чертокозу в зоопарк будто бы соскучился по корешам — Сени и Простофилу, — но на самом деле, чтобы хвастануть новой жизнью в искусстве и чужой похвалой заработать себе лишний балл в глазах Чертокозы, уже давно и чересчур лишний. Девушка со стальными зубами согласилась, когда панк-руководитель тоже посоветовал ей сходить в зоопарк и поучиться сценическому искусству у обезьянок. По пути они встретили Трофима и позвали с собой: смотреть на Сени и Простофила в клетке! Трофиму было интересно, что сталось с его первой любовью, и он присоединился.

Случилось так, что в этот день все словно сговорились, и первым пришел отец Простофила с передачей для жены и сына, за ним пришла мать Сени с передачей для мужа и дочери, с пачкой квитанций, с доверенностью на получение пенсии и с просьбой к Светозару подписать, так как деньги ему все равно не нужны, а ей часто требуются, и за ней пожаловал Макар Евграфович с напильником для Победы, как просил его в письме Аркадий, который не знал, что любимую на второй день разменяли добровольцем. И только потом показались Девяток яиц и Чертокоза, выряженные малиновым петухом и черной курицей. Трофим посмотрел из-за их «гребешков», что осталось от Сени после комсомольской стройки, и вспомнил слова детской песенки: «Одна нога была у ней короче, другая деревянная была, а левый глаз фанерой заколочен, а правым и не видела она», — слегка пожалел бедняжку и ушел по-английски искать вторую любовь…

Появление Чертикова и Чертокозы вызвало эффект свистящего милиционера по обе стороны клетки. Старец Митрофаныч из героя толпы сразу оказался наблюдателем в толпе. Но лишь Девяток яиц крикнул:

— Привет, Сени! Привет, Простофил! — многие поняли, что в зоопарк пришли не странные пернатые, а странные посетители, и чуть-чуть успокоились.

Отец же Светозар так перепугался за пошатнувшийся авторитет лидера, за потерянное не на нем внимание, что объявил главную проповедь, и ученики, содержавшие костяк толпы, забыли о людях-птицах и полезли за карандашами. Пророк подошел к железным прутьям, высунул губы на волю и повел такую речь без всякой подготовки.

— Я говорю кратко, ибо узрел систему действия, а не словоблудия, — сказал Светозар. — Правила мои всяк учи наизусть и всем последуй на протяжении суток.

— Во-первых, трижды в день чешись, чтобы тебе хорошо было, — повелел Светозар. — Если же тебе плохо стало, усердней чешись, пять раз. Чесание есть живая сила, которая содержит электричество.

— Во-вторых, чешись чем душа просит: пальцем, пяткой, носом, ухом… — повелел Светозар. — Если по твоей коже зуд пойдет, язвочки и болячки — их не замечай. Это через кожу организм себя чистит с помощью электричества.

— В-третьих, питаться старайся с помоек тем, что разуму противно, а утроба переваривает с радостью, — повелел Светозар. — Хорошая еда голову убивает, за нее живот думает. Ведь человек — та же скотина, а лезет к достатку.

— В-четвертых, даже с помоек не ешь овощей и фруктов, ибо все они — беременные и к размножению готовящиеся, — повелел Светозар. — Если ты не дурак, ты — не помеха размножению. Или природа глупа и своих пропорций без тебя не знает?

— В-пятых, ты за болезнями в очереди дремлешь, и, как показательная домохозяйка, сразу в нескольких. Но лучше найди батарейку от часов и съешь, не разгрызая, вместо таблетки и советов неграмотного врача, — повелел Светозар. — Чужая глупость от лишнего рецепта не пострадает, а ты загнешься.

— В-шестых, самообхаживайся и самообходись, умерь стяжательство в себе и в других разумным пайком, забудь о лицемерии прилюдно, угомонись на ерунде какой-нибудь, победи самодовольство самопризрением, — повелел Светозар. — Заслужи перед природой себя, а потом уж сделай медальку «Трепетный ученик здоровой жизни» и носи на здоровье…

Тут Макар Евграфович, представив себя с медалькой, захохотал и разбудил леопарда, сразу потребовавшего подругу, Девяток яиц зафыркал, захихикал, заржал на свой панк-лад; Чертокоза пустила руладу посредством метеоризма; Простофил ткнул в живот Светозара и застыл с открытым ртом, а куросмысловские передовики, как один, крутили пальцы у висков просветителя. Только Воронья принцесса одиноким мычанием умудрялась поддерживать Светозара и презирать недоделанных остальных.

— Ветеринара! — кричал дядя Миша в свисток.

— Врача! — кричала мать Сени, теряя пенсионные бумажки.

— Психиатра! — кричал отец Простофила на ветер.

Старец бы стерпел гомон и издевательства неподготовленной аудитории, но поведение Девятка яиц и Чертокозы его покоробило.

— Эй, в перьях, чего ржете надо мной? — спросил он.

— Дурак ты, дядя, — ответила Чертокоза, — и придурок.

Светозар почти взбесился:

— Тут вам не обман, тут живая правда и бессмертная истина животного электричества! Я вам не кости и не подачки философии предлагаю!

— Атас, истина! Пойдем к мартышкам учиться, там тоже весело, — предложила Чертокоза Девятку яиц.

— Я — ваш ум, честь и совесть! Куда вы от меня пойдете?! — закричал Светозар, исчерпав доводы и надеясь больше криком, чем смыслом, переубедить насмешников, но только нажил на свою голову еще больший позор.

К прутьям клетки подошел Макар Евграфович и, подняв руку, стал оратором.

— Простым арифметическим вычитанием можно доказать, что ум нашей эпохи — это КПСС, лишившаяся чести и совести, а вовсе не Светозар Митрофанович, — сказал глубокий старик.

— Простым арифметическим вычитанием можно доказать, что честь нашей эпохи — это безумная и бессовестная КПСС, а вовсе не Светозар Митрофанович, — сказал глубокий старик.

— Простым арифметическим вычитанием можно доказать, что совесть нашей эпохи — это КПСС, оставшаяся без ума и чести, а вовсе не Светозар Митрофанович, — сказал глубокий старик.

— Светозар Митрофанович — плагиатор и недостоин проповедовать даже «Букварь» под своим именем, — резюмировал глубокий старик.

У пророка отвисла челюсть, ноги сломались в коленях, живот пробурчал «Реквием», из глаз, носа и рта потекли слезы, сопли и слюни, а из ушей и волос посыпались сера и перхоть. Ученики оттащили его в глубь клетки и завернули в ватное одеяло от нескромных глаз. Но пророк высунул голову и жалобно спросил глубокого старика: